Портфолио → сказки → Скряжническая гора

сентября 2018 года

Скряжническая гора

Введение

Скробы жили у моря и были похожи на полулюдей, а больше — на полуенотов. Они выскребали норки прямо в горе и ставили у входа скрипучие дверцы. И кажется, пока не родился на свете скроб, готовый спустить свои деньги на что-нибудь новенькое. Да уж, скробы — скряги, каких поискать, мой друг! 

В норках у них полно барахла: треногие стулья, диваны с клочками набивки (то тут, то там!), выцветшие игрушки, в серванте – сколотые тарелки… Только книжек у скробов нет; их не найти, даже если попытаться изо всех сил. Так повелось: неприлично знать что-то, чего не знает сосед, а если садишься читать, то непременно становишься неприличным.

Скробов никто не трогал. Жили они себе возле людей, а на их гору никогда не ходили, между собой называя её «Скряжническая». 

В общем, это и был его дом — дом скроба по имени Дуб.

Лето

Если, конечно…

Дуб жил на этой горе уже сотню лет, но ещё не до конца состарился. У него по земле волочилось два толстых уса, поседевший до белизны неповоротливый хвост, а иногда — даже ноги, если Дуб утомился или вдруг приболел. А ведь когда-то и он любил совать нос в незакрытые дверцы! Но с возрастом переменился: теперь всё любопытное само нет-нет да заглядывало к нему.

Такова житейская мудрость скробов: «Не шевели понапрасну лапой». И старому Дубу оставалось лишь пить чай возле норки и ждать, когда приключения отыщут его.

Если, конечно, они отыщут…

Звали Дуба в честь того дерева, что росло прямо над входом в его нору, и чем старше Дуб становился, тем сильнее он подсыхал и покрывался морщинами, скукоживался день ото дня и всё чаще собирался отдать кому-нибудь душу.

Правда, такую мелкую никто и не брал.

Дуб выяснил это однажды, когда задремал на балконе под крики чаек и плеск невысоких волн.

Приснилась ему родная гора. Похожая на большого ежа, она нюхала море, а сосновые иглы пушила к лету. Ряд норок выходил балконами прямо на берег, и чем выше располагался балкон, тем ниже было у скроба сословие. У людей говорят: «пробиться наверх», а вот у скробов вся знать образуется, лишь скатившись.

Дуб увидел себя со стороны спящим на самом высоком балконе. Рядом на перилах примостилась ворона.

— Кыш! — попытался прогнать её Дуб.

Ворона возмущённо подняла крылья, и Дуб впервые заметил её косу. Лезвие – словно луна, а не солнце!

Ворона каркнула недовольно:

— Да уж, да уж! — и попрыгала на одном месте, как бы в раздумьях. — Что ж, что ж!.. И не забрать ничего, если есть только что-нибудь! 

Затем она одной лапой ощупала Дуба с пяточек до ушей, но души не нашла.

— Кажется, она затерялась в карманце, — проворчал Дуб.

Ворона оглянулась и снова каркнула:

— На такую мелкую — не замахнусь! 

В целом, она понапрасну тоже не шевелилась. 

—  Да уж, да уж! —  полетела она от Дуба, держа в клюве свою косу. — Что ж, что ж!

И от её громкого карканья Дуб проснулся — весь в таких крупных каплях, словно море бросило в него свою просоленную волну…

* * *

С тех пор Дуб знал точно, из первых уст, что душа его ничего не стоит, а значит — жить ему ещё много лет.

Если ничего, конечно же, не изменить.

Можжи

Был у старого Дуба такой же старый знакомый: ещё со школьной скамьи. Его полное имя было чересчур длинным, потому что норка ютилась под можжевеловым кустом, и Дуб привык звать его просто, по-дружески: Можжи.

У этого скроба с некоторых пор ехала крыша: он стал читать книги. Дуб увидел его однажды в креслице возле норы, в котором он качался с учебником литературы.

— Ужас! — воскликнул Дуб. — У всех на виду!

Дуб попытался выхватить книгу, но Можжи поправил очки и сказал:

— Мой друг.

— Что?

— Я имею право свихнуться в моём-то возрасте.

— Свихнуться — это ещё мягко сказано, Можжи!

Но Можжи лишь отмахнулся от Дуба и предложил:

— Вот, послушай:

Ах, на милой луне

Будет весело мне

И порхать, и резвиться,

и петь!

О, когда бы скорей

До луны до моей,

До медовой луны

Долететь!

Дуб заткнул уши и с тех пор не пытался вразумить друга. В конце концов, Можжи был прав в одном: когда времени много, то хочется его куда-нибудь деть. 

И всё же Дуб поворачивал обратно домой каждый раз, если видел Можжи в креслице у норы.

Бывало, что они выбирались на ярмарку к людям. Очень часто Можжи приносил оттуда под мышкой свёртки, но Дуб опасался спрашивать, что уж такое Можжи купил. Свёртки были прямоугольные, и Дуб, конечно, догадывался — и упорно не говорил. Пока не случилось однажды так, что друзья поругались. Можжи пришёл к Дубу на день рождения, как и все остальные, но если соседи надарили Дубу прекрасного барахла, то Можжи приволок новую книгу. Их-то он и скупал потихоньку на ярмарке.

Дуб рассвирепел:

— Даже Болотина не опустилась бы до такого! — закричал он, швыряя подарок на пол.

— Так она и без того на дне, — спокойно возразил ему Можжи.

И Дуб тут же вытолкал его из норки за дверь.

После этого — честное слово! — Дуб не разговаривал с Можжи месяц, и только тоска по дружбе свела их вместе опять. И всё равно каждый раз, когда они направлялись на ярмарку, Дуб сварливо напоминал:

— Надеюсь, сегодня мы обойдёмся без этих подарочков, Можжи!

А Можжи улыбался и говорил в ответ:

— Ну, как знать, милый друг. Как знать!

И таскал всё же в дом разные книги, полагая, что Дуб совсем не догадывается о них.

Такой уж он и был — этот мечтательный старый Можжи!

Русалки

Можжи порой выходил к морю. С собой он брал стульчик и широкополую шляпу.

— Что, опять пошёл думать? — подтрунивал над ним Дуб.

— Мечтать, — откликался Можжи. — Мечтать!

И улыбался загадочной светлой улыбкой.

«Чтение делает из него скроба, которого я не знаю», — печалился Дуб и приглядывал за Можжи с балкона, как бы чего не вышло.

— Смотри-ка! — крикнул Можжи однажды, когда солнце уже скрылось за горизонтом и выглянула луна. — Там косяк из русалок!

Дуб взял в руки бинокль и пригляделся:

— Рыба какая-то, а не русалки!

— Они почти здесь! Спустись лучше и посмотри!

Можжи помахал косяку своей шляпой, но Дуб решил не спускаться (и не шевелить понапрасну лапой).

«Даже если русалки, то и пускай — они здесь каждое лето резвятся!».

И всё же он позавидовал, когда к Можжи подплыла стайка девиц. Их волосы и хвосты сияли, словно сделанные из луны…

Русалки похихикали, подарили Можжи колье из ракушек, почесали его за ухом. Он вернулся на гору довольный и даже принёс для Дуба волшебную чешую.

— Возьми, — сказал он, — загадай что-нибудь сокровенное.

Дуб вначале артачился, но после чешуйку взял:

— Хочу что-нибудь потяжелее в карманце! — сказал он, перемалывая её в чашку.

— Душу? — спросил его Можжи.

— Вот ещё: душу! Лучше интересного барахла!

И Дуб выпил всю чашку залпом, а Можжи вздохнул огорчённо — и не узнал, что Дуб его обманул.

«Душу побольше мне и поценнее, — загадал Дуб, пока проглатывал волшебную чешую. — И чтобы блестела, как хвосты у русалок и как луна!»

Ведь Дуб не терял надежды, а значит, оставалось одно — набраться терпения и подождать!

Болотина

— Слушай, Дуб, — позвал как-то Можжи. — Ты не получал весточку от Болотины?

— Не получал с самого дня рождения!

Тут-то они и решили, что стоит сходить на болото и проверить, не засосало ли Болотину опять на дно.

Обычно они собирали корзину в дорогу (туда они клали фруктовый пирог, варенье и шоколад — всё то, что любила поесть Болотина), затем спускались с горы и шли тропинкой между берёз. Здесь, посреди маленького болотца, окружённая морошкой и голубикой, лежала Болотина. Она была вся зелёная, патлатая, и рука её упиралась в щёку — скробы решили давно, что она, пожалуй, туда вросла.

— Привет, Болотина! — махал ей Можжи издалека.

Болотина вздыхала громко в ответ.

Иногда она говорила, что ей надоело болото, что ей по душе тайм-менеджмент, оптимизм и здоровый образ жизни, но она так к нему приросла, что уже и забыла, где кончалась она, а где начиналось болото. 

— Но ты не сдавайся, — утешал её Можжи по старой дружбе.

— И не шевели понапрасну лапой, — советовал Дуб.

— Хорошо, — вздыхала опять Болотина, и ряска текла у неё из носа. — Шевелиться для меня — это только быстрее сдохнуть!

И всё же Болотина опускалась на дно — с каждым годом всё чаще и чаще.

— Что там нового? — интересовался Можжи, когда они приходили.

— Только пиявки, — отвечала Болотина, заглатывая пирог.

И потом они разговаривали о пустяках, в основном — о прочитанных книгах, так что Дуб отворачивался и разглядывал небо, а Можжи и Болотина обсуждали своё.

«Это Можжи её заразил… или наоборот».

А когда наступал момент расставания, Болотина говорила уныло:

— Спасибо.

И даже:

— Приходите ещё.

Но всё же понапрасну не шевелилась — только допивала остывший чай.

Возвращаясь с пустой корзиной, Дуб зачастую грустил:

— А ведь когда-то её болото помещалось в карманчик!

Можжи вытаскивал репейник из большого хвоста:

— Все мы растём: кто-то вверх, а кто-то и вниз.

— Или вглубь.

— А может, и вглубь, мой друг.

И они шли обратно на гору, думая о своём...

Так случилось и в этот раз.

Ночь

Ночь была душной. За окном всё время гремело.

Дуб, как обычно, не мог уснуть.

«Вот непогода!» — сетовал он.

И ворочался на своей скрипучей кровати, как маленькая юла. Так было долго — и Дуб понял, что прикорнул, только когда проснулся: его разбудили крики. Он сразу обо всём догадался: попал кто-то в шторм. Дуб попытался выбежать на балкон, но там уже бесновался ветер — и грозил его унести.

«Ох, неудача!»

Дуб слышал, как кто-то кричал и плакал, и впервые за долгое время не смог поступить, как надо — и шевельнул понапрасну лапой. Более того: Дуб схватил с вешалки плащ и понёсся вниз по горе, словно какой-то мальчишка.

Он бежал, держа в каждой лапе по усу. Шевелились макушки деревьев, ухал где-то неприветливо филин. Сквозь кроны деревьев показалась луна — и она проводила Дуба до моря. Там она висела, тускло светясь, будто старый ночник в комнате Дуба. Море пенилось и сливалось с небом: не горело ни единой звезды.

И всё же Дуб разглядел на камнях человека — это плакала девочка.

— Эй! — позвал он. — Не реви!

— Кто здесь? — спросила она сквозь всхлипы. — Я уже промокла до нитки!

— Просто иди сюда!

Девочка выпрямилась, едва не соскользнула обратно в море, но смогла добраться до места, где ждал её молча Дуб.

— Здесь есть тропинка, по ней можно подняться в гору, — сказал он.

Блеснуло несколько молний, волны начали подбираться к ногам.

— Давай же скорее! — поторопил девочку Дуб.

И они еле успели забраться наверх, прежде чем их затопило и унесло. Где-то похихикали игриво русалки — им хорошо было в шторм.

«Конечно, для них это просто качели!» — подумал сварливо Дуб.

— Тебя как зовут?

— Юлька, — ответила девочка.

С неё текла морская вода, и она сама походила слегка на русалку.

— И чего ты ходишь здесь по ночам?

— Потому что я Юлька, — ответила девочка просто. — Юлька — от слова «юла».

И когда они дошли до норы, Дуб вынес фонарик, два своих одеяла (Юльке они — на плечи), термос и сказал ей смущённо:

— В гости ты ко мне не зайдёшь.

— Не влезу?

— Угу.

Юлька выпила чай залпом и немного обсохла.

— У меня лодка разбилась о камни, когда стало смеркаться. Я пошла домой по кромке воды — и вот, разыгрался шторм.

— Наверное, тебя ищут?

— Ага.

Дуб и сам не понял, когда сказал:

— Давай я тебя провожу.

«Вот ещё! Что на меня нашло?»

Но то ли ночь была такой странной, то ли у Юльки — испуганные глаза, но Дуб проводил её до деревни, несмотря на принципы скробов.

— Ты только не говори, что я тебе помог, — попросил он Юльку на прощание. — Стыдно!

Юлька наконец улыбнулась, хотя и не поняла.

Она помахала Дубу рукой и побежала по улице: в городке кто-то её искал.

А Дуб снова поднялся на гору, весь взмокший, уставший от добрых дел, лёг под оставшееся одеяло — и уснул, едва коснувшись подушки.

Проходила эта странная ночь. Шумели за окном волны.

И у Дуба что-то менялось внутри.

Утро

Можжи пришёл к Дубу на завтрак и застал его спящим в постели. Скробы любили валяться, тем более в такую погодку, так что Можжи поставил на огонь турку с кофе и ничего не подумал про это.

А потом пригляделся: Дуб спал не в пижаме, а в промокшем плаще. Что-то здесь было не так, как надо.

— Эй! — позвал Можжи. — Просыпайся, мой друг! Где это ты бегал всю ночь?

Дуб перевернулся с бока на бок.

— Я не всю ночь — всего половинку, — ответил он.

Можжи поставил чашку Дубу под нос, взял без спросу печенье и сел, как обычно, в кресло-качалку. Брызги волн долетали до той стороны окна.

Можжи пил кофе, отведя интеллигентно пальчик, и смотрел сквозь очки на Дуба. 

— Ну подумаешь — прогулялся, — проворчал Дуб, проснувшись.

— Далеко?

— Просто до моря.

— А-а-а, — протянул догадливо Можжи, — мне всё снилось, будто кто-то кричал!

Дуб принялся упираться:

— Никого там и не было! Вот ещё: среди ночи…

— Да-да, точно, часа где-то в два! — подхватил Можжи.

— Около трёх, — поправил Дуб машинально и покраснел. — Не было там никого! Мне не спалось — вот и спустился на шторм поглядеть.

Они замолчали. Было понятно, что Можжи не верит в сказки (хотя и читает их).

Завывал тихо ветер, накрапывал дождик, бесилось море. Дуб сидел в кровати и пил кофе, Можжи — качался в кресле, и когда завтрак был окончен, поднялся и пошёл к двери.

— Это был человек или кто-то? — спросил на пороге Можжи.

Дуб задумался, а потом ответил смущённо:

— Это была Юлька.

Словно это многое могло объяснить.

Но Можжи всё понял.

— Ах, Юлька! — вздохнул он и раскрыл зонтик над головой, а потом — еле вылез из норки. — Я должен был и сам догадаться!

Ведь нельзя жить на горе и не знать про Юльку, так напоминающую юлу!

И Можжи ушёл, полоская свой длинный хвост в лужах. Он был очень доволен и, может быть, даже счастлив.

(Не то что смущённый и сонный Дуб).

Близкий родственник

Как-то раз Можжи отправился на пляж и уговорил Дуба пойти с собой.

Они спустили корзину с едой под балконы, разложили полотенце на плоском камне и раскрыли свой яркий зонт.

Июньский день был солнечным, море походило на шёлковую простынку.

Можжи погрузился с головой в книгу, а Дуб пережёвывал фрукты, не думая ни о чём.

Всё бы ничего, да только фрукты быстро исчезли. Дуб покосился на Можжи, но тот витал в облаках и совсем забыл о еде.

«Наверное, я сам их все съел», — решил про себя Дуб.

И принялся за конфеты.

Он брал их по одной, слушал плеск волн, пережёвывал, чуть вздыхал — и снова тянулся лапой в корзину. Но и тут вдруг ему стали попадаться фантики, а не конфеты.

— Можжи! — возмутился Дуб.

— Что?

— Разве ты ешь конфеты?

— Я — и конфеты! — воскликнул Можжи. — Я просто сижу и читаю, мой друг!

«Как много я ем!» — удивился Дуб.

И закинул конфету в рот.

И ещё одну.

И ещё.

А потом снова пошли: фантики-фантики-фантики…

Дуб пошевелил своей лапой в корзине — и ухватился вдруг за лапу чью-то ещё.

«Ага! — подумал Дуб. — Вот и попался врунишка!»

— Ах ты, Можжи! Обманываешь старика!

— Что такое опять, мой друг?

— Я держу тебя за лапу, а ты даже не признаёшься!

Можжи положил на колени книгу и вытянул обе лапы вперёд:

— За какую из них ты меня держишь, старый безмозглый Дуб?

Но не успел Дуб ничему удивиться, как лапа в корзинке пошевелилась, и Дуб наконец догадался о том, куда исчезли конфеты.

— Ого, Можжи! — воскликнул он, взглянув за корзинку. — У нас тут воришка!

Можжи тоже привстал и глянул:

— Какой же это воришка! — начал он, но тут енот, схватив напоследок горсть фантиков, бросился наутек. Отбежав от скробов подальше, он начал искать в обертках конфеты и брать их тонкими пальчиками, прежде чем сунуть в рот.

Он сидел, любопытно глядя на Можжи и Дуба, а те любопытно глядели в ответ.

— Какой же это воришка! — повторил Можжи.

— А кто же он?

— Наш близкий родственник.

Дуб согласился, но пододвинул корзинку к себе поближе:

— Может, и так… Может, и так! А всё же енотам плохо от шоколадных конфет.

Можжи понял его верно и улыбнулся.

— А нам — нет, милый друг, — согласился он.

— А нам — нет.

Ведь скробы, конечно, похожи собой на енотов, но и человеческое им не чуждо.

* * *

Так Можжи и Дуб просидели у моря почти до заката.

А енот унёс всю корзинку к себе в кусты.

Дальний родственник

Пригожие деньки не заканчивались.

Можжи вытаскивал Дуба из норки чаще обычного:

— Пока не начались июньские грозы! — тянул он Дуба за воротник.

И они сидели у моря с утра до вечера, болтали, молчали, смотрели на тихую гладь воды.

Пока однажды не блеснуло что-то в волне.

Не успел Дуб опомниться, как русалка вынырнула на камень.

— Здравствуй-здравствуй!

— Привет! — поздоровался Можжи.

Дуб почувствовал себя третьим лишним и ничего не сказал.

— Ты что-то ищешь? — продолжил Можжи, отложив на колени книгу.

— Кого-то, — сказала русалка.

— Кого?

— Из океана приплыл ко мне родственник.

— О!

— И потерялся.

Можжи искренне удивился, а Дуб опять ничего не сказал.

— Он же не знает, каковы тихие воды! — вздохнула русалка, обмахиваясь хвостом. — Океан вечно бурлит и сбивает с пути: боюсь, он слишком привык сбиваться. Приплыл в тихое море — и растерялся…

— Как он выглядит? — участливо спросил Можжи.

— Такой… — невнятно описала русалка.

— Какой?

— Ну, с хвостом.

— Хорошо, — согласился Можжи и наконец-то вспомнил о Дубе: — поможем высматривать его с берега, милый друг?

— Я и без того вечно куда-то смотрю.

— Спасибо! — поблагодарила русалка, сползая в воду.

— Это я тебе должен — за чешую…

Можжи помахал ей лапой, русалка нырнула, а Дуб сообразил, кому обязан за волшебство.

После этого русалка то и дело появлялась где-то неподалёку. Дуб и Можжи выглядывали её родственника, приставив лапы ко лбу. Иногда они ходили туда-сюда вдоль берега, изо всех сил стараясь помочь.

В конце концов, когда наступил вечер, и скробы засобирались домой, показался из моря дельфин. У него был диковинный гребень, которого Дуб никогда не встречал.

— Эй, русалка! — крикнул он, не подумав. — Не его ли ты ищешь?

Русалка вынырнула у горизонта, а через минуту — уже словила дельфина за хвост.

— Как же вы заплутали! — донеслось до Можжи и Дуба.

И русалка захохотала, видимо, от облегчения.

— Ничего себе родственник, — сказал Дуб, глядя, как русалка и дельфин уплывают рядом друг с другом.

— Наверное, дальний, — предположил Можжи.

И они постояли ещё немного, наблюдая за исчезающим в море солнцем, за хвостами, выныривающими из воды, и за тем, как бывают непохожи члены одной семьи.

Подул северный ветерок.

Якорь

Это случилось в полночь: исчезла с неба луна.

Такое бывало в июне, когда небо заплывало ковром из туч. Дуб выглянул с балкона, но увидел одну черноту, словно окунулся в корзинку с тутовником.

«Плохо будет, если Юлька вздумает снова плавать», — машинально подумал Дуб.

И вдруг услышал, как внизу, прямо на пляже, кто-то шуршит камнями. Дуб хотел уже испугаться (вдруг Юлька иль дикий зверь?), но потом распознал знакомое «шурх».

«Чего это он вылез в такую темень?» — озадачился Дуб.

Несколько ярких звёзд выглянуло из-за туч и осветило фигуру Можжи. Он шёл вдоль пляжа, как будто бы одинокий, и было заметно, как топорщится его ус.

«Со сна…»

А Можжи, не зная, что за ним наблюдают, шёл вдоль берега, пока не наткнулся на якорь. Тот стоял на одном месте уже много лет, зарывшись в песок, и бока его поржавели, а длинная цепь утонула в воде.

Никто из скробов не знал, с какого он корабля. Говорили, что его вообще притащили русалки, поэтому он изредка светится в темноте. И всё же якорь стал частью пляжа, как ракушки, песок и камни.

Всё ещё не догадываясь, что же задумал Можжи, Дуб приставил бинокль к глазам. Можжи вёл себя странно, даже учитывая все его штучки: очистив цепь от водорослей, он стал аккуратно тянуть её, и тянуть, и тянуть, пока на берегу не возникла горка в три раза больше него.

— Фух! — выдохнул Можжи.

А Дуб и не подозревал, что цепь эта такая длинная.

Но стоило Можжи справиться с цепью, как он покряхтел от натуги, куда-то приметился, а затем бросил её в небо — и замер, ожидая, что будет потом. И когда потом наступило, Дуб опустил бинокль просто от удивления: выкатилась луна. Она была месяцем, острым и тонким, и цепь обхватила один из её краёв.

Можжи потрогал якорь: он крепко сидел в земле.

— Теперь ты не уплывёшь за тучи, — услышал Дуб голос Можжи. — Свети на небе, как положено, до утра!

И Можжи замер, постоял под луной мечтательно, повдыхал запах моря и только потом побрёл по пляжу обратно — должно быть, в норку.

Всё ещё топорщился его ус, а хвост переворачивал мелкие камни.

«Шурх-шурх-шурх», — слышал Дуб, не придя до сих пор в себя...

* * *

Поздно ночью, забравшись в кровать, всё ещё не веря своим глазам, Дуб громко сказал:

— Дочитался!

И не смог в эту ночь заснуть.

Георг

— Можжи!

— А?

— Зайди ко мне на минутку!

И Дуб снова исчез в норе.

— Смотри, — сказал он, когда Можжи послушался и пришёл.

— Куда?

— Вон туда же… Туда!

И тогда Можжи увидел большущего попугая, сидевшего в кресле-качалке. Оно было ему как раз, и попугай качался туда-сюда, будто бы так и надо.

— Полундра! — поприветствовал он.

Можжи снял шляпу и поклонился.

— Кто это, друг мой? — спросил он растерянно, таращась на птицу.

— Понятия не имею, — признался Дуб. — Только он залетел сегодня утром и решил, кажется, здесь остаться…

— Ого! — восхитился Можжи.

— Полундра! — выкрикнул опять попугай.

Скробы переглянулись. Не то чтобы они не любили гостей, но всё же предпочитали быть с ними знакомы. Хотя Можжи был в этом куда попроще — всё из-за чтения книг.

Поэтому он первым прокашлялся и сказал:

— Друг мой любезный!

— Георг, — важно представился попугай, — благородных кровей.

И протянул Можжи когтистую лапу. С волнением, но Можжи её пожал.

— Друг мой Георг! — продолжил вежливо он.

— Георг, — подтвердил попугай.

— Что привело тебя к нам, дивная птица?

— Полундра!

— Может, мы чем-то тебе полезны?

— Полундра!

— Какой ужас, всё утро это твердит! — схватился за уши Дуб.

Попугай продолжил смотреть на них пристально и качаться туда-сюда.

Можжи подвинулся к Дубу и прошептал:

— Видимо, не особо он что понимает.

— Ничегошеньки не понимает, — согласился Дуб.

— Значит, нам нужно самим узнать, откуда он прилетел.

Но как это сделать, скробы не имели понятия. Они, конечно, покормили попугая печеньем, рассказали ему о себе, попытались разговорить его хорошенько, но попугай всё твердил и твердил: «Полундра!» и «Георг — благородных кровей!».

За несколько часов скробы устали, словно трудились весь этот день.

— Можжи, — не вытерпел Дуб, когда кончились все запасы печенья, — может, я поживу пока у тебя?

И так бы, наверное, и случилось, если бы на горизонте не показался корабль. Он был чуть больше яхты, деревянный, как в старину, и за рулём стоял капитан — загорелый и бородатый.

Стоило ему высадиться на берег, как скробы замахали ему с балкона:

— Эй!

— Эй!

— Это ваш попугай, милый друг?

Так всё и решилось. Вместе с креслом-качалкой скробы вытащили попугая из норки, а затем спустили прямиком к морю. Он не сопротивлялся, а получал удовольствие: блестели его глаза.

— Полундра! — вскричал он и взлетел на плечо капитана.

— А мы всё думали, откуда он взялся, — задыхаясь, объяснил капитану Дуб. — Важная птица — этот Георг!

— Какой Георг? — не понял капитан, поправляя свой кипенно-белый китель.

— Этот Георг, — пояснил скромно Можжи, указывая на попугая.

Тогда капитан зычно расхохотался:

— Да какой же это Георг!

Попугай тут же вмешался:

— Георг, — повторил он, — благородных кровей…

— Это Жора — портовая курица!

Попугай сразу надулся, как шарик, встопорщил перья и отвернулся от капитана: видно, он был не согласен с ним.

— Не знаю, чего ему не так, — поделился со скробами капитан. — На корабле — любимчик, имя вполне ничего… А он заучил себе: Георг да Георг! Ещё и сбегать удумал!

Можжи и Дуб потоптались на месте, не зная, что и сказать. Им стало понятно, отчего убегал Георг (но они уже отдали его капитану).

Как бы там ни было, они распрощались. Капитан сказал скробам спасибо, они разрешили Георгу иногда прилетать, и лишь напоследок Можжи вмешался:

— Берегите его! — посоветовал он капитану. — И не называйте, пожалуйста, курицей.

— Курица — разве плохо? — удивился капитан искренне.

Можжи сделался ещё деликатнее и сказал:

— Совсем нет, если ты курица. Другое дело, если ты попугай. Попугаев лучше называть попугаями — тогда они не будут сбегать с корабля.

Капитан снова расхохотался, блеснула на солнце его борода…

* * *

Скробы не стали дожидаться, пока отплывёт корабль. Они повернули домой, пошли по тропинке в гору, немного обиженные на мир.

Им обоим казалось, что не надо было отдавать попугая.

— Может быть, он ещё прилетит, — сказал Можжи грустно.

— Какие странные люди! — заметил Дуб.

И они поднимались, по очереди неся кресло, поднимались всё выше и выше — и думали о своём.

Чтение

Дуб проснулся от воя сирены.

«Кажется, это смерч».

Такое бывало, если от неба до моря протягивалась труба. Она вертелась, крутилась, ходила вдоль горизонта и порою сталкивалась с такой же трубой. Изредка у скробов сносило балконы: наверное, раз в пару лет.

Дуб выпутался из одеяла и глянул в окно: действительно, от неба к воде уже протянулась тёмно-серая нитка. Море взбешённо приподнималось. 

— Всё-таки не очень хорошо — скатиться, — проговорил Дуб, приглядываясь к балконам внизу. — Даже если это престижно.

После этого он решил сходить к Можжи, потому что пережидать смерч вместе было спокойнее, чем одному.

Взяв свой погнутый зонтик, термос и одеяло, он вышел из норки, пробежал по горе, едва не взлетая от ветра, а когда оказался у Можжи, то понял: тут его заждались.

— Проходи-проходи, — сказал Можжи, обвязанный фартуком, — самое время, чтобы испечь пирог.

— Вот это погодка для пирогов! — по привычке укорил Дуб, а потом спросил: — как думаешь, городок смоет на этот раз?

Завыла вторая сирена, а значит, в бухте начался сильный шторм.

Можжи зашторил окно поплотнее, чтобы не пугаться смерчей, которые выросли и стали кружиться по морю, кружиться и танцевать.

— Даже если смоет, то лишь немножко: их рынок да пару гостиниц, в которых сейчас никто не живёт.

— Значит, ярмарку нам не скоро увидеть!

— Пожалуй, что не видать…

Ветер свистел, волны бились, словно стучали в балконы скробов, а Можжи и Дуб катали тесто банками из-под варенья, взбивали крем, разогревали духовку и пили чай из термоса, что принёс с собой Дуб.

— Знаешь, ты сейчас всё испортишь, мой друг, — сказал Можжи, увидев, как у Дуба трясутся лапы. — Давай я доделаю сам, а ты почитаешь мне вслух.

— Я? — возмутился Дуб. — Почитаю? С ума сошёл, Можжи!

Но Можжи подсунул ему старую книгу.

— Ты же не забыл, как читать? — уточнил он.

— Не забыл, но не буду!

Тут смерч подошёл к берегу и выдернул несколько кустов у скалы.

Дуб вцепился в книгу, как в спасательный круг, забрался под своё одеяло на кровати у Можжи, и чтобы не слушать, не видеть и не признавать — начал читать.

— Громче! — попросил его Можжи. — На кухне не очень слышно!

И Дуб зачитал громко, иногда переходя на крик, так, что исчезал ветер, стихали волны, пропадала сирена:

— Но в сильных горестях, как и при сильных бурях, пропасть лежит между двумя гребнями волн; Дантес ужаснулся позорной смерти и вдруг перешел от отчаяния к неутолимой жажде свободы и жизни…

И они просидели до самого вечера, читая Дюма, поедая пирог и специально говоря громче, чем было нужно — чтобы перекрикивать шторм.

После этого Дубу пришлось признаться, что чтение может спасти.

(И его).

Буль-буль-буль

Пришла весточка от Болотины. 

В ней значилось: 

«Собираюсь уйти на дно. Приходите прощаться!»

Дуб показал весточку Можжи — тот глубоко вздохнул.

— Друг мой, и мы ведь не можем помочь, — сказал он.

— Не можем, — подтвердил Дуб, не готовый шевелить лапой.

— Давай хотя бы принесём ей спасательный круг: вдруг Болотина задержится на какое-то время, прежде чем совсем утонуть?

Так и решили: Можжи спустился в город, чтобы купить спасательный круг, Дуб тем временем собрал корзинку еды, и они отправились провожать Болотину, видимо, глубоко занырнувшую внутрь.

Действительно, когда скробы пришли, Болотина уже погрузилась настолько, что не могла говорить.

— Привет, дорогая подружка! — поздоровался Можжи.

— Буль-буль-буль.

— Мы пришли тебя проводить.

Дуб кинул в болото круг и попал прямо на Болотину.

— Буль-буль-буль?

— Это чтобы тебе держаться, если не захочешь совсем утонуть.

И как обычно, скробы расселись, выпили чаю, рассказали Болотине все новости, а Дуб даже осмелел — и сказал про Дюма. В глазах Болотины что-то мелькнуло (радость или, может быть, интерес), но исчезло.

— Буль-буль-буль, — слабо сказала она.

Скробы поняли, что здесь не поможет спасательный круг. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих: такая печальная правда.

Можжи и Дуб лишь могли наблюдать со стороны, как уходит на дно Болотина. Они оставили ей то, что долго хранится (шоколад, банку варенья, сгущёнку), положили это у кромки воды.

— Если что — выныривай перекусить, — посоветовал Дуб.

— Буль-буль-буль.

— Мы будем приходить к тебе, даже если ты — глубоко.

— Буль-буль-буль...

Вот и пришло время прощаться: скробы его не очень любили. Они просто сняли свои шляпы, смотря на уходящую Болотину, будто на корабль, опускающийся на дно. 

Напоследок Можжи успел выкрикнуть ей:

— Думай об этом не как о болоте, а как о море! В море всегда приятней тонуть!

— Буль-буль-буль! — в последний раз ответила Болотина и… не схватилась за спасательный круг.

— Теперь уж не увидим её до осени, — сказал Можжи.

Они отправились домой, а Дуб спросил его любопытно:

— Откуда ты знаешь, где приятней тонуть? 

— Не знаю, друг мой, — ответил Можжи с улыбкой. — Но Болотине станет легче, если она подумает, что не одна.

Дуб поразмышлял немного, но всё же понял. Видимо, он стал умнее, потому что прочитал целую книгу (в тот день, когда у Можжи пекли пирог).

Он обернулся, посмотрел на болото и пожелал про себя:

«Хорошего!»

А ещё: «Возвращайся, Болотина, мы будем ждать!»

И ушёл следом за Можжи на гору, где уже начало темнеть.


Хорошо!

Юлька прикатила на самокате. На лбу у неё был фонарик, хотя ещё не особо стемнело.

Можжи подошёл к ней, а Дуб остался у моря.

— Эй! — позвала его Юлька. — Привет, дядя Дуб!

Можжи улыбнулся чуть-чуть виновато — это он сказал, как Дуба зовут.

Юлька бросила самокат под горой:

— Хотите пойти с нами в пещеру? — предложила она.

— Зачем? — удивился Дуб.

— Туда заносит приливом рыбок.

Можжи надел свою шляпу и сложил вещи в корзину. Начало чуть-чуть холодать.

— Нет, я не пойду, — поёжился Дуб.

— Не иди.

— Жалко, дядя! — вставила всё же Юлька.

И глаза её заблестели, как тогда, в шторм, но теперь не от страха, а как будто бы от приключений, что ожидают её.

— Не пойду, — повторил Дуб, совсем не понимая ни Юльку, ни Можжи.

— Тогда захвати мою корзинку с собой.

И Можжи ушёл следом за Юлькой, немного не поспевая, поскальзываясь на гальке, но всё же — ушёл и оставил Дуба.

Так что Дуб ещё долго сидел на камешке и старался не смотреть вслед. Пещера была не так уж и далеко. Юлька и Можжи долго там копошились, пока в море не село солнце. Они бегали, что-то носили в руках, Юлькин фонарик разрезал сумерки, как разрезает их свет маяка.

В конце концов, Дуб собрался, пошёл домой, а оказался у самой пещеры.

— Там немного осталось, — сказала ему Юлька.

Дуб посмотрел на её сложенные ладошки: в них дышала маленькая рыбка.

Ещё несколько рыбок плавало под ногами (разноцветные, как леденцы).

— Поможешь, мой друг?

И когда они закончили переносить рыбок в море, пускать их, махать на прощание, всё вокруг совсем потемнело, а луна засияла ярче. Обратно скробы и Юлька шли молча под светом звёзд.

— Хорошо! — улыбалась Юлька.

— Хорошо, — соглашался Можжи.

И Дуб смотрел на мокрые лапы, словно всё ещё чувствовал, как трепещет в них чья-то жизнь.

А потом Юлькин фонарик замигал и погас.

— Хорошо! — вырвалось наконец-то у Дуба.

— Чего же хорошего? Теперь это какое-то барахло…

— В самый раз!

И Юлька посмотрела на Дуба чуть-чуть удивленно, поставила у подножья горы корзину, встала на самокат, обернулась на город с горящими окнами и фонарями, подумала.

— Ну, я поехала! — сообщила она.

А потом вдруг подарила Дубу фонарь.

И он снова подумал, взяв его мокрыми лапами, разноцветными, как те рыбки, сияющими, как их чешуя, как луна: «Хорошо».

«Это всё — хорошо!»

Соснуля

Из-за влияния Можжи остальные скробы начали говорить, что Дуб тоже того — ненормальный.

Даже соседка Соснуля, которая знала Дуба со школьной скамьи, стала обходить норку Дуба чуть-чуть стороной. Это если она вообще выходила когда-то.

Обычно она говорила:

— Я со сна, слышишь? В смысле, сплю много.

— А я думал — дерево, — вставлял Можжи, если был рядом.

— Сплю много — и прекращать пока что не собираюсь.

И Дуб обычно видел её с балкона (Соснуля по сословию выше, а значит, живёт под Дубом). Она не шевелила и пальцем: с утра до ночи могла спать на шезлонге и не повернуться.

Дуб изредка наливал ей из лейки чай прямо в стакан или пасть…

Норка Соснули, конечно, была у сосны, и круглый год они были колючими (сосна и Соснуля).

Как-то раз Можжи читал на балконе у Дуба и выронил книгу.

Она шлёпнула Соснулю по голове. Та не проснулась, а засунула книгу под уши.

— Если заметит, то будет ругаться. Прохода тебе не даст.

Дуб и Можжи переглянулись, потому что подумали об одном.

И вот, они нашли в барахле Дуба поломанную удочку, проверили леску, а потом — спустили к Соснуле ржавый крючок.

— А цеплять за что? — спохватился Дуб.

— Там есть дырочка в корешке… Дай-ка я!

Можжи взял удочку и примерился. Соснуля тем временем сладко спала.

— Книгу погрызли мыши, — сказал тихо Можжи, вдевая крючок. — Я сейчас дёрну, а ты попытайся её словить.

— Хорошо.

Ничего не подозревающая Соснуля почесала за ухом.

Можжи дёрнул удочку на себя.

«Бум!» — стукнулась голова Соснули о голый шезлонг.

— Держи, Дуб!

«Бум!» — стукнулась книга между глаз у Соснули.

— Ай! — вскрикнула Соснуля на этот раз и вскочила. — Это что — книга?

И она посмотрела наверх, на Дуба (Можжи запутался в удочке и упал).

— Бешеный старикашка! — заорала она. — Совсем свихнулся!

Дуб скромно, но всё же ответил:

— Я просто проверил, насколько опасны книги…

— Ах ты старый безмозглый Дуб!

И Соснуля бросила книгу вверх, со всех сил размахнувшись. Книга попала Дубу как раз между глаз, раскрыла страницы и, кажется, улетела на юг. Или в море.

Раздался всё-таки плеск воды.

После этого Дуб побаивался встретить Соснулю, всю неделю ходил с пластырем на голове, а ещё — стал известен уже основательно, точно, как ещё один сумасшедший скроб на горе.

Тот скроб, что читает втихую книги.

И который, возможно, почти не спит.  


Дерево

В отличие от других, Можжи и Дуб часто ходили на ярмарки. Остальные скробы собирали всё барахло на пляже, всякий мусор, который выносит на берег море, но Можжи всегда хотел что-то такое, что нельзя найти просто так. В основном, это книги.

И Дуб ходил вместе с ним.

Расплачивались они то вареньем, то джемом, то собранными грибами — в общем, всем тем, что давала гора. И когда приходила пора закрывать банки, Можжи напоминал об этом каждые пять минут, чтобы расшевелить недовольного Дуба.

— Ты ведь не купишь себе старое покрывало, если не закроешь сейчас айву!

— Хорошо.

И в один из июльских дней (наконец) Дуб и Можжи пошли к айвовому дереву. Оно всегда стояло под горой, а в этот раз, к разочарованию скробов, всё загнулось и не дало плодов.

— Да уж, — вздохнул Дуб, словно его обидели.

— Ничего, — спокойно ответил Можжи, — я знаю, где можно найти ещё одно дерево.

— Хм!

И всё-таки Дуб снова пошёл за Можжи. Светило жаркое солнце, у подножья горы уже не было густой и прохладной тени, а ещё — громко стрекотали цикады. Дуб и Можжи шли, обняв каждый свою корзинку. Пахло соснами и травой.

— Вон, смотри! — показал Можжи.

Дуб посмотрел:

— Действительно, дерево, — кивнул он. — Только оно за забором, Можжи!

— Я наблюдаю за ним уже много лет — никто плоды не снимает, они только гниют.

И прежде чем Дуб согласился, Можжи уже забрался на забор и наклонил через него одну толстую ветку.

— Давай поскорее, мой друг!

Так они поступали, когда учились в школе: без спроса ели яблоки, груши, если могли, конечно, до них достать.

Дуб от такого отвык, но всё же помог Можжи наполнить обе корзинки.

Его толстые усы сильно мешали, и Дуб связал их у себя за спиной. Раньше было не так! Всё не так было в детстве: какие усы!

Солнце ушло из зенита.

— Как-то плохо, — заметил Дуб, когда они уносили корзины бархатной жёлто-зелёной айвы.

— Мы это исправим, — заверил Можжи.

Дуб уже догадался: Можжи что-то придумал на этот счёт.

И всё же, слегка обернувшись, так и не развязав усы за спиной, Дуб посмотрел на айву и сказал с небольшим сожалением, а может, стыдом:

— Знаешь, Можжи… Всё-таки нехорошо — собирать урожай в чьём-то саду.

Можжи на него оглянулся — они шли по тропинке гуськом, — глаза его засияли под шляпой:

— Ну что ж…

— Что ж?

— Тогда давай вылечим наше дерево, Дуб.

Варенье

Сев на балконе у Дуба, они начали резать айву. У Можжи получались аккуратные дольки, а Дуб кромсал кое-как, зато — от души.

— Как думаешь, осталось ещё покрывало? — спросил Дуб у Можжи.

Начинало заходить солнце, уши Можжи просвечивали, словно сделанные из бумаги.

— Наверняка осталось, — ответил он, постукивая ножом по доске. — Ярмарка на выходных — вот и проверим, мой друг.

— Скорее бы!

— Значит, тебя всё-таки тянет к новому? — спросил его Можжи.

— К старому, — поправил Дуб.

— Старому, но не для тебя.

Дуб посмотрел в комнату, где на кровати лежало цветастое одеяло. Оно выглядело пыльным, родным, но до смерти надоевшим.

«Понятное дело, что всё не так», — подумал Дуб и хотел было ответить Можжи, но тут громко зевнула Соснуля.

Можжи и Дуб притихли, чтобы не заругалась соседка. Некоторое время они просидели, трудясь. Рядом шумело море — немного беспокойное в этот день. Кружили у берега чайки. Всё ниже садилось солнце.

Наконец, Можжи спросил тихо, опять:

— Ну? Тебя всё же тянет к новому?

Дуб почему-то смутился, отвёл глаза, ссыпал в кастрюлю нарезанную айву... и сказал:

— Если оно само по себе старое, но новое для меня.

Ярмарка

Ярмарка проходила обычно у моря. Торговцы натягивали палатки или просто выставляли лотки, и на них можно было найти много всего интересного: и сезонные фрукты, и книги, и вещи, которые больше хозяевам не нужны.

Можжи и Дуб приходили пораньше, когда даже не все открылись. Люди косились на них, но давали пощупать и это, и то.

В этот раз Дуб первым делом пошёл к палатке, где раньше заметил покрывало. Оно было большое (наверное, с четыре кровати Дуба), а в середине — русалка из лоскутов.

Дуб никому не рассказывал, но на самом деле всегда ждал, когда приплывут русалки — это значило, что наступает лето.

— Можно мне? — спросил он торговца и робко вынул из корзинки несколько банок варенья.

Тот посмотрел на него, перегнувшись через прилавок.

— Что можно-то?

— Вон то покрывало.

Дуб скромно поставил банки поближе к торговцу, а потом, взглянув на него, достал ещё одну из корзинки. И ещё одну. И даже последнюю банку варенья.

— Больше у меня нет, — сказал он честно и показал корзинку.

— А что мне делать с твоим вареньем? — спросил недовольно торговец.

— Конечно — есть.

Торговец рассмеялся, его усы задрожали, как чёрные водоросли во время прилива.

— Нет уж, нет уж. Забирай банки, приноси деньги — тогда отдам!

Дуб этого не ожидал и расстроился.

— Дядя Дуб! Дядя Дуб! — вдруг услышал он за спиной.

Это была Юлька — она стояла неподалёку за прилавком с вязаными носками. Дуб подошёл к ней, подошёл к ней и Можжи.

— Ты раньше здесь не стояла, — сказал он, рассматривая носки.

— Я первый раз. А вы — что?

— Мне не отдают покрывало за банки варенья, — пожаловался ей Дуб.

Глаза Юльки тут же блеснули.

Она выпрямилась и крикнула в ту сторону, где заметила Дуба:

— Эй, дядя! За сколько покрывало отдашь?

Усатый торговец выглянул из палатки, как будто того и ждал:

— За тысячу и отдам!

— А чего так дорого? — возмутилась Юлька.

— А как есть!

— Смотри, какие они мелкие! Им от твоего покрывала одна треть и нужна!

— Вот именно: весь дом застелят — и как скатерть, и как ковёр!

— Давай за пятьсот!

— Шутишь, что ли?

— Четыреста пятьдесят!

Можжи и Дуб смотрели то на Юльку, то на торговца. Спор долго не прекращался.

— Семьсот!

— Четыреста пятьдесят!

— Шестьсот пятьдесят!

— Четыреста пятьдесят!

— Эй, слушай, ну кто так торгуется, а?

— Четыреста, дядя!

И тут торговец махнул всё же на скробов рукой. Юлька сгребла все банки варенья и заулыбалась. Не успели скробы опомниться, как она вручила им деньги.

— Несите быстрее, пока дядя не передумал, — сказала она.

Тогда Дуб побежал к торговцу, взял из его рук кулёк с покрывалом и отдал ему четыре бумажки.

— Эх… — вздохнул печально торговец, но больше ничего не сказал.

Так и закончилась для скробов воскресная ярмарка. Они растратили все банки варенья, прошло потихоньку утро.

— Спасибо, — сказал Дуб Юльке.

— Не за что, дядя Дуб, — улыбнулась Юлька в ответ. — Я очень люблю варенье. Особенно — из айвы.

А потом Дуб и Можжи помахали ей, уходя. Светило нежное солнце, блестело море, чайки кричали наперебой. По дороге домой Можжи не мог оторвать взгляда от новой книги, а Дуб — от покрывала в кульке.

«Теперь будет не так грустно провожать русалок, когда они уплывут в сентябре» — думал он, поднимаясь домой по горе.


Спасибо


Следующим утром Можжи постучал в дверь и вошёл, как обычно, без спросу.

На кровати лежало новое покрывало; Дуб обрезал его так, что осталась одна русалка.

Можжи показал корзинку в руке и улыбнулся:

— Мы идём? — спросил он.

— Мы идём, — согласился с ним Дуб и взял свой погнутый зонтик — на улице был грибной дождь.

Они пошли вниз, скользя иногда по глине, спотыкаясь о корни деревьев. Было немного сумрачно, шумело море, но стоило им выйти к айвовому дереву, как зазолотилась округа и замерцали капли дождя на крыше (красной, будто шляпка у мухомора). Над садиком встала радуга, словно только ждала, когда появятся скробы.

Можжи и Дуб прошли вдоль забора, минуя лужи, забрались на высокие ступени, ведущие к дому.

— Где оно? Доставай.

— Достаю, — Можжи порылся в корзинке.

— Давай побыстрей — увидит!

— Я достаю, мой друг!

И вот, наконец, банка варенья устроилась на пороге у двери. Кусочки айвы плавали внутри, как затонувшие корабли. 

— Спасибо, — сказал Можжи, смотря на дверь.

— Спасибо, — повторил за ним Дуб, дрожа.

А потом они побежали обратно на гору, боясь обернуться — из стеснения и, может быть, стыда. Айвовое дерево шелестело им листьями на прощание, а усы Дуба походили на две толстые кисти, чёрные на концах. В них застряла земля и глина, ими можно было теперь рисовать.

Когда Дуб оказался дома, то обнял русалку.

— Спасибо, — сказал он ей.

Хотя, на самом-то деле, тем людям, у которых они нарвали айву, не спросив.

* * *

Простывала на улице банка варенья, заливаясь дождём и солнцем.

Радуга стояла в саду почти целый день.  

Человейник

Можжи и Дуб спустились на пляж.

Иногда, очень редко, всего пару раз за всё лето, они направлялись к горе по другую сторону бухты — она походила на верблюда, а не на ежа. Два горба, заросших сосной, как будто тянулись к небу.

Но идти туда надо было целый час, к тому же, по набережной, где было много людей.

Туристы ходили в купальниках, курили кальян — у скробов щипало нос! — скупали в ларьках мороженое и шумели. На пляже не было даже места: всё двигалось, словно один большой организм.

— Муравейник, — буркнул Дуб, выдернув усы из-под колёс чьего-то велосипеда.

— Держись поближе к стене, мой друг.

Но не успел Дуб проверить этот совет, как дорогу ему преградил пузатый мальчишка.

— Эй, мама! — закричал он, облизывая мороженое. — Тут енотик с усами и в кепочке!

— Я не енотик! — разозлился вдруг Дуб, и мальчик уронил мороженое. — Ты когда-нибудь видел, чтобы енот разговаривал, а?

Тогда мальчик ткнул пальцем в Дуба и закричал:

— Эй, мама! Говорящий енот!

И Дуба тут же обступила толпа, так тесно, что его нельзя было и рассмотреть из-за ног. Туристы не очень-то знали про народец на местной горе. Перед носом у Дуба защёлкали фотоаппараты, кто-то подёргал его за усы.

— Эй, мама! Они настоящие!

— Можжи, спаси меня, Можжи!

— Я же говорил: надо прижаться к стене!

Можжи пробрался сквозь чьи-то ноги и схватил Дуба за жирный хвост. С трудом они оба выскользнули из толпы и побежали дальше по набережной. Вслед им продолжали щёлкать фотоаппараты, словно это клацали зубами большие звери.

— Ну и сдался мне этот концерт, — бурчал Дуб, отирая усами пот. — Каждый год обещаю себе, что не спущусь!

— Ну-ну, — успокоил его Можжи с улыбкой. — Мы скоро уже придём.

Набережная была бесконечной — так, по крайней мере, казалось. Не было ни одного свободного метра — везде стояли тиры, сувенирные лавочки, аттракционы, тут и там продавали чурчхелу, а шарманщики дёргали за верёвочки кукол. В дыму от мангалов скробы проходили почти ползком, зажав нос. Дубу предлагали заплести его усы в афрокосички. Можжи всерьёз думал о том, чтобы сделать татуировку хной.

Но, в конце концов, скробы добрались до реки, за которой уже возвышалась гора Молчунов, похожая на верблюда. У её подножия собрали небольшую сцену, и музыканты уже выставляли свои инструменты.

— Мы как раз вовремя, Дуб! — обрадовался Можжи, прыгая в лодку на берегу реки. — Давай поскорее, мой друг!

Дуб перевалился через край лодки и растянулся на дне. Тут же откуда-то взялся мальчик — это он переправлял отдыхающих с одного берега на другой.

— Ой, это вы… — расстроился он, увидев Можжи и Дуба. — Я не беру вареньем — только деньгами!

Можжи выгреб из карманов несколько пятачков.

— Вот-вот — не варенье! Ты только доставь нас туда побыстрей!

Мальчик, загорелый до черноты, с сомнением пересчитал деньги. Посмотрел на уставшего Дуба и Можжи, замершего от предвкушения.

— Я скоро вернусь, ребята! — крикнул он со вздохом друзьям у тира. Те помахали ему рукой. — А вы двое — держитесь. Недавно был дождь — течение сильное у реки!

Мальчик спихнул на воду лодку со скробами, запрыгнул внутрь, оттолкнулся веслом — и они наконец поплыли. Дуб всё ещё лежал на дне лодки, смотря наверх, и среди голубоватого неба ему был виден тоненький серп луны.

Лодка покачивалась на волнах, если мимо проезжал катер или катамаран, мальчик грёб вёслами и потел от усилий, Можжи зажмурил глаза и поднял морду — так он наслаждался прохладным морским ветерком.

А когда лодка ударилась о противоположный берег, скробы вздрогнули и словно очнулись.

— Я буду здесь дежурить после концерта, — сказал мальчик, поправив свой чёрный чуб, — тогда заберу и вас.

Он высадил скробов и тут же быстро-быстро погрёб обратно. Видимо, он боялся, что друзья начнут стрелять без него.

— Эй, а деньги? — напомнил Дуб.

Темнело небо, яснее выступал месяц из облаков, лодочка плыла по тёмно-зелёной реке, словно разрезая её пополам…

Мальчик обернулся на скробов и просто махнул рукой.

* * *

Дуб и Можжи пристроились на коряге сбоку от сцены. Туристы садились на лежаки или на надувные матрасы. Их становилось всё больше и больше, и скробам казалось, что все толпы с набережной переплывают теперь сюда.

Скробы достали из сумки пакет фундука.

— Какой муравейник, — снова буркнул Дуб недовольно.

Можжи выплюнул шелуху в бумажный кулёк и сказал:

— Человейник. Всё-таки люди заметнее, чем муравьи.

И они сгрызли почти весь фундук, прежде чем заиграла первая скрипка.

Крабинда

Концерт был хорош, как и каждый год. Музыканты играли разные: была знаменитая пианистка, виолончелист, гитаристы и женщины с красивыми скрипками, в которых словно отражался закат.

Но скробы особенно ждали арфистку. Когда она начинала играть, то казалось, что она дёргает струны, а на море образуются волны, в лесу шелестят деревья, посвистывает нежно ветер. Словно это и не музыка была вовсе — через арфистку говорил весь мир. И те русалки, что хихикают издалека, и та чайка, что качается в небе, и Георг на носу корабля — все они становились струнами и говорили по-своему.

Можжи и Дуб замирали и больше не грызли орехи. Златоглавая арфистка — это тот закат, который они приходили смотреть каждый год.

Но, конечно, не всем это было по нраву — большинство туристов разбредалось где-то на середине.

— Какая скука! — говорили они.

— Некоторая музыка трогает лучшие струны души, — замечал всегда Можжи. — А может, музыка трогает лучшие души?..

Но не только концертом знаменателен был этот вечер: на их коряге появилась Крабинда. Она больно щипнула Дуба, двигая его пушистым хвостом. Дуб вздрогнул, подвинулся и подумал, как думал и каждый год: «У неё словно не лапы, а клешни!»

Крабинда была с горы Молчунов, хотя на вид — такой же скроб, как и все. Скробы с горы Молчунов были куда добрее, чем с горы Скряжнической. Может, потому что гора Молчунов походила на верблюда, а не на ежа, а верблюды, как известно, не имеют колючек… И всё же Крабинда больно щипалась не только лапами, но и словами.

Так случилось и в этот раз, когда после концерта скробы наконец поздоровались.

— Ну ты и постарел, Дуб, ехе-хе! — воскликнула она. — Все усы седые, а башка лысая… Ну, а ты, Можжи? Мне тут говорили, что у тебя ум выдающийся, как и сердце. Ну не знаю — я вижу только выдающийся твой живот. Ехе-хе!

Дуб и Можжи пристыженно переглянулись — они всегда немного терялись перед Крабиндой. Можжи втянул живот. Дуб надел свою кепочку.

— Да ты тоже не похорошела, подруга, — вставил обиженно он.

Крабинда сдвинула на бок шляпку.

— Это так свет падает. Знаешь ли, приходил ко мне человек тут один — сказал, что будет меня на обложку фотографировать. Модный журнал, наверное. Называется: «Нэшнл Джеографик». Слыхали?

— Не очень, — признались скробы.

Крабинда вздёрнула нос, но потом всё же вспомнила, что она с горы Молчунов, а значит, немного добрее:

— Ну, вы заходите в гости, пока не сдохли, — вежливо пригласила она. — Я вас чаем напою.

Можжи и Дуб снова переглянулись.

Можжи всё понял и сказал за двоих:

— Спасибо, Крабинда, но мы не пойдём.

— Очень жаль, ехе-хе!

— Встретимся ещё осенью на закате.

Пожалуй, они только так и встречались — на концерте и на закате, два раза в год.

Услышав это, Крабинда заметно повеселела.

— Как жаль, что не можете! — повторила она. — У нас многое изменилось…

— Если ты хочешь…

— Но не так много, чтобы вас удивить! — исправилась тут же Крабинда.

И снова кокетливо поправила шляпку. Она у неё была фиолетовая, как и всегда.

Как всегда…

Тут на пристани показался знакомый мальчишка. Он помахал скробам рукой, зазывая на лодку.

— Давайте быстрее! — закричал он. — Моя очередь стрелять в тире!

Тогда Можжи и Дуб с облегчением выдохнули. Они быстро пожали Крабинде лапу — чтобы она их не ущипнула, — оглянулись на опустевшую уже сцену, на арфистку, поднимающуюся на борт корабля…

И отправились в обратный путь.

Духота

Иногда в августе было так душно, что Дуб и Можжи спали у моря.

Они приходили после заката, расстилали у якоря покрывало, раскладывали подушки. Можжи ставил рядом полуразбитый фонарь и читал, Дуб смотрел на небо и лопал конфеты. Было интересно, как меняется мир, когда наступает ночь.

В этот раз стемнело немного раньше, и Юлька опять не успела домой. Когда Можжи и Дуб устроились на покрывале, она затащила свою лодку на камни и — разгорячённая, мокрая — плюхнулась между Можжи и Дубом.

— Здрас-сте, дядя! — поздоровалась она сразу с обоими. — Какая душная ночка, ага?

С Юльки капала морская вода.

— Юлька, иди домой, — строго сказал Можжи, между тем продолжая читать.

В его очках словно зажглись первые звёзды — блики от фонаря.

— Эх, скука! — вздохнула Юлька. — Я с вами тут посижу — обсохну: я себе новый самокат купила, он домчит меня быстрее, чем какая-нибудь машина! Дядя Дуб, а хотите, я вам старый самокат отдам? Мне его всё равно некуда деть — будет стоять и пылиться…

Дуб тут же ответил:

— Конечно! Старое всегда интереснее нового.

— Э! — хотела поспорить Юлька.

Но вдруг Можжи всё также строго сказал:

— Тише, друзья мои! Невозможно читать.

И тогда Юлька и Дуб замолчали, лёжа на спине и просто глядя на тёмно-синее небо и на луну. Шелестело море, шелестели кроны длинных-предлинных сосен, шелестели страницы книги. Всё словно переворачивалось, как листы.

— Я его прикачу вам на днях, — прошелестела и Юлька, поворачиваясь на живот и болтая ногами.

Дуб тоже ей прошептал:

— Спасибо. На русалку похожа.

Замигали на небе звёзды, словно волшебная чешуя.

— А чего такого в этих русалках? — спросила Юлька. — Все так о них говорят…

Дуб немного смутился.

— Ну… их чешуя исполняет желания.

— Это как?

— Русалки и сами не знают.

— То есть они исполняют, а сами не знают, как?

— Друзья, ну друзья! — шикнул рассерженно Можжи.

Дуб и Юлька снова умолкли, но ненадолго. Совсем скоро Юлька опять заболтала ногами и языком:

— Почему, дядя Дуб? Почему русалки исполняют желания, но не знают, как?

— Будто бы люди живут и знают, как они это делают, — ворчливо ответил Дуб. — Просто живут — и всё тут. Вот и русалки… То есть, не они, а их чешуя. Если б русалки, то я бы просто поговорил с ними, а не пил чай! Исполняет желание их чешуя — так должно быть. И всё тут.

— Какой чай? — услышала главное Юлька.

Дуб тогда спохватился:

— Понятия не имею. Давай-ка сохни быстрее и уезжай.

Но Юлька всё поняла — Дуб увидел это в её глазах. Они начинали блестеть, когда Юлька пугалась, замышляла какое-то приключение и догадывалась о вещах, о которых не говорят. Теперь было так: блестели очки у Можжи, луна и звёзды, а ещё — Юлькины большие глаза.

— Слушайте, дядя, — начала она аккуратно. — А вы чего загадали, а?

Дуб тут же вскочил, как ужаленный, схватил шляпу с подстилки и убежал на гору. Он нёсся через кусты можжевельника, держа в лапах усы, и слышал:

— Эй-эй! — кричала ему Юлька вслед. — Не хотите, не говорите, дядя! Я просто…

Что просто, Дуб так и не смог разобрать.

* * *

В эту ночь он спал у себя под развесистым дубом, сбросив одеяло с русалкой на пол.

Август душил объятиями, как душит порой любовь...

И чрезмерное любопытство.

Одинокий человек

Одинокий человек часто плавал на горизонте.

Можжи и Дуб видели его из окон. То ли женщина, то ли мужчина — не так уж важно, не разберёшь: он плавал там, словно оторванный лист от дерева. Его лодка была кораблём, а может, катамараном, а может, её и не было вовсе — он просто плавал на горизонте.

Одинокий человек заглядывал в окна — блестела на солнце его подзорная трубка. Только она приближала его к земле.

Давно стало ясно, что человек живёт в море.

— А там никто не одинок, — умно говорил Можжи, прочитав что-то про старика и что-то про море. — Этот человек не одинок, друг мой. Он скорее… в уединении.

Но Дуб всё равно думал, что фигура человека на горизонте — это немного грустно.

— Ему кажется, что он близко к земле и людям, а на самом деле — это увеличительное стекло.

И они продолжали пить чай, смотря на одинокого человека. Как он выплывает из утренней дымки, как тонет в закате, похожем на спелый арбуз, и выныривает из волны, которая почти перевернула его корабль (а может, и его самого).

Днём он плавал по морю, ночью — по звёздам и между звёзд, и луна была ему пристанью. Мутное отражение белёсой луны.

Всё это могло показаться стоявшим на берегу.

И казалось.

* * *

А этим летом, как обычно, Можжи сказал:

— Не бери в голову, друг мой. Просто очередной человек плавает в море, которое ему не принадлежит.

Светлячки

Как-то вечером Юлька принесла инжир прямо в шляпе.

— Вот, — протянула она. — Простите меня, дядя Дуб.

— Это откуда? — спросил Можжи, закидывая инжир в пасть, словно конфету.

— Это у меня дерево во дворе. Я не воровала! Нельзя рвать что-то в чужом саду.

Тут Можжи нечаянно подавился, закашлялся, а Дуб покраснел. Они многозначительно переглянулись.

Юлька не поняла.

— А что?

— Ничего.

— Дядя Дуб, я не специально.

Тогда и Дуб потянулся к шляпе. Вскоре они втроём — Юлька, Можжи и Дуб — сидели у норок. Юлька была слишком большой, чтобы пройти внутрь, так что Можжи вынес из норки столик, а Дуб — стулья и чай. Вместо вазы с печеньем поставили шляпу Юльки.

Они сидели и разговаривали, когда вдруг из-под сосны послышался скрип — открылась дверца и вышла Соснуля. Глаза у неё слипались.

— Чего шумите опять, ненормальные психи?! — начала ругаться она и вдруг взвизгнула, как сирена. — Это человек! Человечище!

Она завопила так громко, что Можжи и Дуб прикрыли Юлькины уши.

— Да я вроде не в первый раз… — озадачилась тем временем Юлька.

— Не обращай внимания, — попытался объяснить Можжи. — Соснуля до сих пор считает, что люди не ходят на эту гору…

— Человеческое существо! — продолжала визжать Соснуля, пока её крик не вспугнул несколько чаек с её сосны.

Затем она побежала в норку, но по пути упала на землю… и в обморок.

Юлька тут же вскочила:

— Ей плохо, дядя!

Можжи и Дуб тоже засуетились. Они взяли Соснулю за ноги и втащили обратно в нору, пересчитав её головой ступеньки.

Юлька протянула через дверку шляпу с инжиром.

— Вот, — сказала она. — Я не хотела её пугать.

Дуб и Можжи уложили Соснулю на кровать и укрыли одеялом до самого носа. Рядом с ней они поставили шляпу с инжиром. Как вазу. 

— Соснуля просто ещё не проснулась, — утешил Можжи, когда все трое снова сели за стол.

— Какая-то я непутёвая, — вздохнула всё равно Юлька.

Тогда Можжи налил ей чаю.

— Как интересно, подружка: испугалась Соснуля, а непутёвая — ты, — сказал он. — А ведь ты сама нам сказала: нельзя воровать. А чем чужая вина отличается от чужого инжира?

Юлька и Дуб одновременно хлебнули из чашек, пытаясь обдумать эти слова. На сосну снова стали прилетать чайки. Они садились на ветки, покачивались и смотрели на море.

Юлька хотела наконец возразить, но из норки Соснули послышалась ругань.

— Ненормальные! Психи! — закричала она. — Инжир какой-то!

Затем всё подозрительно смолкло. Почавкало.

— Тьфу! — заорала Соснуля. — Невкусный!

И дверца её норки открылась, синяя шляпа Юльки вылетела оттуда, как птица. Инжир рассыпался по земле.

Соснуля захлопнула дверь, задрожала земля под ногами у Юльки. Можжи посмотрел на неё и заметил, что в глазах у Юльки тоже что-то дрожит. 

Может быть, светлячки.

— Жалко, дядя, — сказала она.

— Соснулю? — уточнил Можжи, хотя обо всём догадался.

— Не-а, дядя, — покачала головой Юлька и встала из-за стола. – Инжир.

И вместе с Дубом и Можжи она принялась собирать в шляпу рассыпавшийся инжир, словно сияющий в наступающей темноте. 

А Соснуля плевалась, пока не устала.

А чайки снова облепили сосну.

Айва

Наконец, Дуб нашёл то, что искал с тех пор, как они с Можжи своровали айву. Среди старых консервных банок и заплывших свечей он нашёл полупустые бутылочки удобрений.

— Как хорошо, мой друг! — воскликнул Можжи. — Нам не придётся их покупать!

Впервые, наверное, он обрадовался, что скробы подбирают то, что не нужно другим.

И тогда они снова спустились к подножию горы, где росло их айвовое дерево. Этим летом оно скукожилось и засохло, ведь всегда стояло на солнце, тогда как другие деревья отдыхали в тени.

Первым делом Дуб и Можжи полили айву со всех сторон, несколько раз сбегав к реке неподалёку. Та блестела, словно локон седых волос, завиваясь между домами и впадая в море. Каждый раз, когда скробы подходили, она словно сама запрыгивала им в ведро.

Затем скробы открыли бутылочки с удобрениями.

— Ну и запах! — проворчал Дуб. — Кому только такое понравится!

— Если тебе не нравится, то не значит, что не нравится никому, — укорил его Можжи по-доброму и плеснул удобрение под айву.

Тут дерево словно зашевелилось. Конечно, это просто так показалось, ведь дунул с моря солёный ветер, но всё-таки Можжи и Дуб выливали бутылочки и косились — не дрогнет ли дерево снова. А вдруг!

И ветер с моря действительно не прекращался. Айва шевелилась, словно качались на ветках её русалки, хотя обычно они качаются на волнах.

— Тебе не кажется, Можжи, что… — робко предположил Дуб.

— Да, я тоже так думаю, — перебил его Можжи.

И они оба представили, что, возможно, их дерево на следующий год… оживёт.

— Жаль только, что ждать очень долго, — заметил Дуб.

А Можжи и тут нашёлся:

— Друг мой, — улыбнулся он и похлопал по ветке айву, — мне кажется, всё, что правильно — долго… Гораздо легче пойти и сорвать что-то в чужом саду.

* * *

Летали вокруг стрекозы, слепило солнце. Можжи и Дуб присели под айвой отдохнуть. У той так и дрожали ветки, и по земле, словно кузнечики, прыгали блики.

— Это от радости, — сказал Можжи, поняв. — Очень трудно расти одному...

— А я бы предпочёл банки с вареньем, если бы заболел, — вздохнул мечтательно Дуб.

И скробы просидели до вечера под айвой, смотря на то, как кто-то танцует от счастья, пускай и не имеет для этого рук и ног.

Полоумный

Однажды Юлька приплыла не на лодке, а на гидроцикле. Погода стояла жаркая, Дуб и Можжи отмокали в горячей воде у берега.

— Мне дали покататься, дядя! — весело сообщила она. — Хотите со мной?

Можжи приподнял очки, а Дуб — кепочку. Они оба посмотрели на гидроцикл, блестящий от морских брызг.

— На глубине прохладней, — уговаривала Юлька. — Поехали, а?

Она тоже блестела на солнце.

— Я хочу, — согласился Можжи.

— Полоумный? — удивился Дуб.

Можжи тем временем забрался на гидроцикл и поправил тёмные очки.

— Лучше быть полоумным, чем совсем без ума, мой друг.

Юлька довольно заулыбалась.

— Я вернусь за вами, дядя Дуб! — пообещала она.

— Вот ещё! — буркнул Дуб, а затем обратился к русалке, которая плавала неподалёку. — Эй, ты! Останови же его!

— Ха-ха-ха! — посмеялась русалка и подтолкнула гидроцикл — она тоже была полоумная.

Юлька нажала на газ, и в воздух поднялся фонтан, словно распустился на мгновенье цветок. Гидроцикл понёсся по морю, будто не касаясь воды.

— А-а-а! — слышался издалека голос Можжи. 

— Ха-ха-ха! — смеялись русалка и Юлька.

А Дуб сидел у берега в горячей воде и не верил своим глазам. От гидроцикла образовались волны, а след из пены был похож на тот, что остался от самолёта — на след из облаков. Казалось, что Юлька и Можжи катались то по небу, то по воде. Они распугали всех чаек, и те прилетели на берег, рассевшись около Дуба.

— Чай-чай! — переговаривались они любопытно.

А может, просто просили чаю.

И когда всё закончилось, Юлька привезла Можжи обратно. Тот был мокрый до кончиков ушей, довольный и всё ещё в тёмных очках.

— Ну, дядя Дуб? — снова пристала Юлька.

Глаза у неё сияли, как русалочья чешуя, как брызги морской воды.

— Не в этой жизни! — воскликнул Дуб и начал выбираться из моря — подальше от полоумных. — Ни в этой, ни в какой-то другой!..

* * *

На закате розовели горы. Повисла уже луна, хотя не закатилось до сих пор солнце. Дуб сидел позади, вцепившись в Юльку, и его длинные усы летели за гидроциклом, как ленты морской капусты.

Русалка качалась на волнах и болтала с Можжи.

Утонула кепочка где-то в воде.

И-та-и-те!

Шло время, а Болотина конечно же не всплывала. Как и думали скробы, она залегла на дно.

Но нельзя было её просто оставить и тем более — просто о ней забыть. Так что Дуб и Можжи ходили иногда к болоту, приносили корзинку с варёной кукурузой, персики, виноград. И всегда забирали пустую корзинку.

— Можжи, это Болотина съедает или еноты? — терялся в догадках Дуб.

Можжи осматривался с надеждой:

— И та, и те, — говорил он, хотя возле корзинки были отпечатки крохотных лап.

Вскоре это стало похоже на заклинание: «и-та-и-те» повторяли скробы из раза в раз, где бы ни были. И на море, и на горе.

Когда пришло время для новой корзинки, Дуб и Можжи ходили по своим норкам, выискивая гостинцы. Пока что нашли только дыню — её на днях притащила Юлька. К счастью, с пляжа донёсся крик, словно сработало заклинание:

— Пахлава! — прокаркал кто-то. — Чурчхела!

— Можжи! — постучал в стенку Дуб. — Это оно!

— Оно! — тоже понял всё Можжи.

И они побежали вниз по горе, пока не ушёл торговец: «И-та-и-те!» — стучали их лапы и их сердца.

Солнце закатывалось за горизонт, словно большая дыня, и в закате порозовели горы. Дуб и Можжи еле успели — торговец уже сворачивал к набережной и уходил. Он был чёрный, как водоросль, и с усами — скробы запомнили его там, на ярмарке. Только теперь он был увешан чурчхелой, словно гирляндами, а в руке держал поднос с пахлавой. Пчёлы вились вокруг него, их жужжание совпадало с журчанием волн.

— Опять вы, — не обрадовался торговец, увидев скробов. — Не нужно мне варенье. Кыш!

— Не варенье, — тут же показал Можжи пару бумажек.

— И сколько?

— А сколько надо?

Торговец глянул как-то сердито, но не на скробов, а на свою пахлаву и чурчхелу. Они были не виноваты, но…

— Это сто, это двести.

— А можно по пятьдесят?

— Кыш! Кыш!

Можжи был очень умный, но всё же не умел торговаться. 

— У меня только сто, — сказал он Дубу. — Давай возьмём хотя бы чурчхелу.

— Болотина любит и пахлаву…

— У тебя что-нибудь ещё сохранилось?

— Банка варенья…

Дуб и Можжи обсуждали, что делать, а торговец стоял и ждал. Наконец, он сорвал с верёвки чурчхелу, а с подноса взял пахлаву, которую ели пчёлы.

— На, — отдал он и двинулся дальше, спотыкаясь о валуны. Шлейф из пчёл потянулся следом, будто геройский плащ.

Дуб застыл, Можжи — тоже. Он держал в одной лапе деньги, а в другой — чурчхелу и пахлаву. Скробы смотрели торговцу вслед, и чем дальше он становился, тем больше казалось, что солнце закатывается не в море, а закатывается в него.

— Чурчхела! — каркал он вдалеке, хотя на пляже никого больше не было. — Пахлава!

И шёл, и спотыкался, и загоревшая его спина чернела, похожая на тлеющий уголёк.

Дуб и Можжи простояли у моря, пока торговец не уплыл за гору, как сорванный с якоря корабль.

— Волшебство! — заключил тогда Можжи.

— И-та-и-те, — согласился Дуб.

* * *

Тем вечером у болота появилась очередная корзинка — с дыней, чурчхелой и пахлавой. Дуб и Можжи еле её дотащили. Пчёлы — заплатки плаща — летали над этой корзинкой.

— Приятного, Болотина! — прокричал Можжи.

— Не лежи так долго на дне, — посоветовал тихо Дуб.

И они оставили корзинку с надеждой, что будут и та, и те.

Последнее варенье

В конце августа у Можжи был особенный день. Ярмарка по субботам становилась книжной. Торговцы здесь не водились — приезжали сами писатели. Они выкладывали из книг высокие башни, раскрывали яркими веерами и даже вешали их на крючки, словно диковинных птиц.

Можжи собирался всегда с усердием и звал с собой Дуба. А Дуб, конечно, уже не отказывался, хотя и ворчал под нос.

— Книги, опять!

Но тут он вспоминал шторм, когда спасла его именно книга.

И вот, наступил этот важный день, и скробы отправились к людям. Эта ярмарка проходила на стадионе, потому что предвещала конец. Вот и в этом году пропололи колючки и поставили несколько каруселей, а палатки писателей приукрасили живыми цветами.

— Скоро закрытие сезона, — отметил Дуб, словно Можжи не знал. И без каруселей было понятно, что пахнет не августом, а сентябрём. — У людей опять карнавал.

— Ну, не сейчас же… Сейчас — только книги!

У Можжи заблестели глаза.

— Я оставлю тебя, мой друг… — сказал он.

И прижал к себе корзинку, и побежал к толпам людей. Дуб слышал непонятные для него имена:

— Бестселлер!

— Детектив!

— Попаданка!

«Кого только так зовут?» — рассеянно думал Дуб и продолжал идти. Вскоре появились прилавки, у которых было меньше народу. Ещё скорее — прилавки, где не было никого. Дубу здесь понравилось больше, потому что он не любил толпу.

— А это что? — спросил он, подойдя к одной из пустых палаток.

Там на прилавке была одна только книга — она даже смотрелась немного смешно. Не внушительно, как пирамида и веер. Это Дуба и привлекло.

Писательница вздрогнула и проснулась — качнулся под ней деревянный стул.

— А? — не поняла она. — Кто здесь?

— Простите, это я, — поздоровался Дуб.

Писательница высунулась из палатки, оглядела Дуба с головы до хвоста и… широко зевнула. Её волосы встали от этого дыбом.

— Выход вон там, енотик, — сказала она и снова развалилась на стуле. — Не теряйся больше и не буди людей.

Писательница закрыла глаза.

Дуб не понял.

— Простите…

— А? Кто здесь?

— Меня интересует книга… Дайте мне посмотреть! — начал сердиться Дуб.

Писательница взглянула на него, как в первый раз.

— Какая книга? — не поняла она.

— Ваша!

— Вот эта, что ли?..

Тут Дуб настолько распереживался, что развернулся и убежал. Он взял в каждую лапу по толстому усу и понёсся, избегая человеческих ног. Лишь на выходе его поймал за хвост Можжи.

— Куда ты спешишь, милый друг? — удивился он. — Я не всё ещё посмотрел…

Дуб тут же рассказал, какие бывают писательницы. У Можжи загорелись глаза.

— Идём! — позвал он. — Покажи мне!

— Я не пойду, — упёрся Дуб, хотя Можжи потянул его обратно за хвост.

— Тогда постой рядышком. Я недолго!

Дуб неохотно, но согласился.

— Ну хорошо, — сказал он и указал на пустую палатку.

Можжи тут же поспешил убедиться в том, что и писатели ненормальные, как и люди.

— Жди здесь, — попросил он Дуба.

И потом Дуб расслышал, как прервался писательский храп, как стукнули ножки стула… И завязался вдруг разговор, как невидимая верёвка.

— Ну, это так, реализм… Неинтересно! — сонно поясняла писательница, и Дуб увидел кончик её чуба, похожий на рыболовный крючок. — Про настоящую жизнь. Считай — учебник истории! Вот сейчас я придумала книгу получше. В ней Скряжническая гора — это Ёжик, а гора Молчунов — это гора Верблюд. А вас, ребятки, вообще там не существует — только дельфины всякие, собаки да люди! В общем, никаких чтоб русалок и скробов… Такое популярно сейчас, енотик. Фантастика! Все дела!

Можжи, видимо, внимательно слушал.

— Так я заберу вот эту? — спросил он после.

— Да пожалуйста! — обрадовалась писательница. — Люблю варенье… Давай сюда!

И Дуб увидел, как Можжи обменивается с писательницей: он ей варенье, она ему — книгу. Первую книгу в его корзинке. Единственную книгу у неё на прилавке. Последнее варенье в этом году.

Когда Можжи вернулся, то больше не захотел нырять в людскую толпу.

Со всех сторон всё ещё горланили имена, но скробы шли мимо и сразу на выход.

— И что за книга? — не смог удержаться Дуб.

— «Скряжническая гора», — довольно заметил Можжи, обнимая свою корзинку. — Она сказала, что это про нас, мой друг… 

Можжи довольно зашагал, вздёрнув нос, а Дуб медленно засеменил следом.

Обиженно.

— А меня послала на выход, — припомнил он. — И это мы ещё вредные, а?.. 

* * *

В норке Можжи книга отправилась на верхнюю полку. Он решил, что пока не время…

Пока у него и так было, что почитать!

Черномор

Конечно, скробы видели его в первый раз.

— Эй! — окликнул русалку Дуб. — А кто там сидит? Родственник?

Русалка нырнула и вынырнула прямо возле Дуба и Можжи.

— Папашка, — сказала она. — Все Черномором кличут.

И снова нырнула, и уплыла.

— Вот и время пришло, — догадался Можжи. — Последний день лета — первый раз у нашей горы!

Все скробы слышали, что русалки веселятся, как люди, но не на стадионе, где карнавал и фейерверки, а в море — у русалок своё веселье! Они с Черномором всплывают у разных гор, и в этом году всплыли праздновать у Скряжнической.

Черномор наигрывал что-то на дудочке, сидя на валуне. Он походил на скалу — такой же огромный. У скробов кругом шла голова, но они всё равно глядели, задрав кверху морды: борода Черномора тряслась — вся из водорослей, а в ней позвякивали ракушки. От этого казалось, что кто-то играет в бубен.

Можжи и Дуб опустились рядом с Черномором и начали дожидаться, сами не зная чего.

— Наверное, будет красиво, — шепнул Можжи Дубу.

— Мы в первом ряду, — согласился с ним Дуб.

И вот — ускорилась дудочка. Как-то разом заплясало всё море и вспенилось — это русалки начали водить хороводы. Запрыгали из воды рыбки, серебряные, как брызги волн. Замерцали в воде медузы, а чайки уселись на берегу с Можжи и Дубом:

— Чай-чай! — переговаривались они.

И блестели русалочьи улыбки, и блестела русалочья чешуя. И чёрная борода Черномора плясала над скробами, словно туча.

Зашумело, запрыгало, развеселилось!

«Ха-ха-ха!», «хо-хо-хо!» — доносилось из моря. Становилось шумно — даже шумнее, чем всё на свете.

С балкона Соснули полетела вниз кочерга.

— Психи! — ругнулась она.

И скинула табуретку, а затем — дырявое покрывало. И чайник. И решето. Она кидала и кидала вещи к подножью горы, но не могла ни в кого попасть. Русалки не обращали внимания и плясали, папашка — играл на дудочке, как заведённый.

Мелодию стало штормить не на шутку, и теперь Черномор выкрикивал:

— Хэй!

А русалки вторили:

— Хо!

А чайки:

— Чай-чай!

А Соснуля орала:

— Психи!

И сияли в море медузы, как чистые сердца чистых людей, как сердца русалок, скробов, дельфинов и чаек, как сердце айвового дерева, как сердце заходящего дня — и сердце уходящего лета. Прыгали с камня на камень стрекозы. Летали в воздухе розовые венчики акации.

Тут Можжи и Дуб услышали:

— Эй, дядя!

Это прикатила на стареньком самокате Юлька — в платье из обёрток каких-то конфет.

— С людьми скучно, — сказала она, — здесь — весело!

От её движений платье зашелестело. Несколько русалок тут же нацепили Юльке на шею водоросли как ожерелье.

— Ха-ха! — посмеялись они и потащили Юльку в размыленные волны.

— Дядя Дуб, я вам самокат привезла, — успела крикнуть она. — Я обещала, дядя, — я привезла!

И потом русалки бросили её в пену с головой, и Юлька вынырнула, смеясь, и платье из обёрток стало походить на блестящую чешую.

— Не там родилась Юлька, — повторял Можжи, смотря на неё.

— Не там! — соглашался с ним Дуб, перекрикивая музыку Черномора и пляски.

— А-а-а-а-а! — разрывалась над ними Соснуля, качая перила балкона. — Чёртовы-ы пси-и-ихи-и!

А когда потемнело, над лунной дорожкой разорвался фейерверк и заглушил весь мир. Разорвался второй. Третий!

Закачалась в небе от такого луна, как фонарь.

— Хэй! — прокричал Черномор.

— Хо! — прокричали русалки и Юлька.

— Ха-ха-ха! — заплясали Можжи и Дуб.

И распустился третий фейерверк над морем, словно огромный цветок, и разорвался, и проговорил по слогам то самое, что проговаривали все фейерверки в последний день: «Ле-то кон-чи-лось!»

И повторило море, и повторили русалки, и повторили люди:

— Кончилось лето!

И только Можжи тихо сказал под нос:

— Может быть, я вернусь…

Но продолжил плясать под дудочку Черномора, сотрясая землю… и собственное разгорячённое сердце.

Ведь отцвело очередное лето, но не очередная жизнь.

Осень

Бархатный сезон

Вот и наступил сентябрь.

Русалки, как птицы, засобирались на юг — юг более тёплый, чем этот.

— Скоро уплывут, — заметил Можжи, когда они с Дубом смотрели с балкона.

Воздух переставал быть горячим, но становился мягким, как бархат. Бархатным становился солнечный свет, не обжигавший, как летом. Синие волны бархатно переливались.

Пляж заметно редел — разъезжались отдыхающие, и в гостиницах по вечерам зажигалось всё меньше и меньше окон.

Кто-то зашуршал под балконами галькой — Можжи и Дуб пригляделись.

Это шла Юлька, почему-то согнувшись.

— Ты чего, Юлька? — крикнул ей Можжи.

Юлька скинула тяжёлый рюкзак:

— Я после школы, дядя! Купаться!

И она вытащила несколько книг и полотенце. У Можжи заблестели глаза.

Он оставил Дуба и побежал по горе; вскоре Дуб увидел его внизу. Юлька уже разделась и пошла по булыжникам в море, качая руками, чтобы не поскользнуться и не упасть.

Можжи уселся на полотенце в окружении её книг.

— География, — начал перечислять он, — история, геометрия… Юлька!

Юлька покачнулась и всё же упала. К счастью, она зашла далеко, так что море ей было не по колено — по пояс. Она просто ушла с головой под воду, вынырнула затем и спросила:

— Что, дядя?

— А литература?

— Потрясите! Да, вот так, дядя… Ага!

И Дуб внимательно следил сверху вниз, как Можжи вытряхивает Юлькин рюкзак. Можжи вдруг стал походить на близкого родственника, какого-нибудь енота. Выпал из рюкзака пенал, просыпались карандаши и ручки, вылетела тетрадь… и наконец, учебник литературы.

Можжи схватил его. Быстро собрал всё обратно в Юлькин рюкзак, сел на разогретое, бархатное полотенце.

— Литература! — расслышал Дуб и вздохнул.

И вот, Можжи с восхищением рассматривал книгу, затем — с восхищением её читал, «ох» и «ах» долетало до балкончика Дуба, сливаясь с ласковым плеском волн: Можжи ахал над книгой, Юлька охала, покачиваясь на волнах.

Где-то на горизонте русалка плыла с чемоданом. Тихо бродили по пляжу чайки, словно тоже смягчившись. Блики солнца рассыпались по морю, как зёрна от кукурузы.

А Дуб откинулся в кресле, глядя на перистые облака… и уснул, потому что во всём мире наступил сентябрь, а на юге — бархатный сезон.

Шипуля

Задул северный ветерок.

Дуб и Можжи собирались спуститься к морю, но тут они увидели, как колышется куст шиповника.

— Опять! — удивился Можжи.

— Скорее, пока она не заметила нас, — поторопил его Дуб.

И они встали на цыпочки, но не проскочили. Из куста шиповника на них зашипело.

— Ш-ш-шу! Это разве не Можжи и Дуб?

Наконец, из куста вылезла соседка — она жила под шиповником, а балкончик её был под балкончиком Можжи.

— Здравствуй, Шипуля, — вежливо поздоровался Можжи.

— Привет, — буркнул Дуб.

У Шипули на голове волосы встали дыбом, как взаправдашние шипы. Хотя она и без них была довольно колючей.

— Чего? Хотели оборвать мой шиповник? — сощурилась она и, не услышав ответа, стукнула Дуба клюкой по башке.

— Ай-ай! За что?

— Это моё!

Можжи отпрыгнул на пару шагов и потянул за собою Дуба. Очень быстро они убежали с горы, почти кувырком. Шипуля продолжала шипеть на них и махать клюкой, как мечом.

— Каждый год получаю, — жаловался Дуб, растирая назревшую шишку. — Надо хоть разок ободрать её чёртов куст!

— Ну, друг мой, не стоит…

— Конечно, Можжи! Тебе легко говорить!

Почему-то Шипуля взъелась на Дуба. Ни разу ещё Можжи не получил от неё, только в детстве — тогда Шипуля уже ходила с клюкой.

— Она вообще не хромает, просто дерётся со всеми, — продолжал Дуб сердито.

— Но ты вспомни, что бывает потом.

И тогда Дуб постарался… и вспомнил.

Дело было в том, что Шипуля раздавала всем банки компота. Она не позволяла обдирать свой шиповник, но закрывала его и затем — оставляла по несколько банок у каждой норки. Казалось, она просто оберегает семейную тайну. Может, не такую серьёзную, как случается у людей, но всё равно непростую.

— Попробуй-ка сварить такой же компот из шиповника, как Шипуля!

Дуб сразу насупился… и подобрел.

— Да, компот этот вкусный. Хорошо его пить зимой!

Они как раз вышли на берег моря и забрались на выброшенную штормом корягу, словно на палубу корабля. На пляже всё ещё были отдыхающие, но уже не толпились. Всё реже слышался рёв от гидроциклов, всё чаще на пляже оказывались школьники, а не туристы. Они снимали форму и шли купаться после уроков — даже прежде, чем шли обедать.

Это быстро успокоило Дуба. А Можжи, покачавшись на коряге, подождав, пока Дуб перестанет тереть свой лоб, сказал, словно поставил точку:

— Не принимай близко к сердцу, друг мой, просто бегай немного быстрее. И всё!

Воспоминания

Солнце испеклось, как картошка.

Золото то накатывало с волной, то отступало. Закат близился к концу.

Можжи и Дуб сидели на балкончике, как обычно, и вспоминали детство. Такое случалось редко, но из-за Шипули они вдруг стали думать о том, что давно завершилось. Прошло.

Они вспоминали, как когда-то бегали голышом по горе, а внизу была пустая, незаселённая людьми бухта. Как когда-то Болотина жила не в болоте, а просто носила его в карманце, как носят часы. И как маленькая Соснуля карабкалась на сосну, убегая от мамы, и падала (вниз головой).

— А у Шипули бабушка варила компот, пока не прилетела ворона. Как прилетела ворона, Шипуля и забрала себе бабушкину клюку.

— А Одинокий человек?

— Плавал, друг мой! Всегда найдётся такой.

— Твоих забрала ворона — так рано!

— Это потому, что они читали.

— А моих я не помню совсем. Слишком это было давно.

Между тем, Дуб покосился на шкафчик. Он стоял здесь, на балконе, вместе с хоккейными клюшками, которые непонятно, откуда взялись. В шкафчике всё ещё лежала вырезка из газеты, чёрно-белая, как была когда-то и жизнь.

«Зоологи обнаружили неизвестных животных» — под таким заголовком стояли родители Дуба и родители Можжи. Они были очень похожи на скробов, таких, которые были сейчас, и всё же чем-то от них отличались. В углу из куста выглядывала маленькая Болотина, которая всегда, изначально, была одна: никто не знал даже, откуда она взялась.

— Слушай, друг мой… А помнишь газету?

— Не помню, — соврал тут же Дуб.

И как луч от далёкого маяка, вспыхнул луч заходящего солнца, ослепив на секунду. Такую долгую, что хватило всё вспомнить и всё забыть.

— Ну и ладно, — не обиделся Можжи, а улыбнулся. — Как хорошо — каждый день смотреть на море!

— Не представляю, как можно смотреть на что-то, кроме него, — согласился Дуб.

— А ведь бывают на свете места, где нужны хоккейные клюшки, мой друг…

Но это — чужая история, а не история скробов со Скряжнической горы.

Рожки

С рожковых деревьев начали падать коричневые стручки.

Как-то раз Юлька приехала, а у неё в рюкзаке — целый букет!

— Помогите очистить, дядя! Я хочу сделать трещотку.

— Зачем тебе?

— Просто!

Можжи, Юлька и Дуб остались в лесу на горе, сели под дубом (скробы на стульчики, Юлька — на свой рюкзак) и начали чистить стручки. Пахло приторно сладко, когда стручки переламывались, как вафля, и пальцы слипались, и коричневые зёрна сыпались в банку, похожие на косточки хурмы.

— Ой! — вдруг воскликнула Юлька и подскочила. — Я же всё раздавила!

— Что раздавила? — не понял Дуб.

— Я мороженое вам везла! Из столовой!

И она начала копаться в своём рюкзаке, чуть не нырнув туда с головой. Можжи и Дуб переглянулись.

— Вот оно! — и Юлька достала кульки, в которых оказались рожки с мороженым.

Снова усевшись, Юлька, Можжи и Дуб устроили перерыв. Пока они ели мороженое, рядом с ними лежала кучка стручков, которую предстояло ещё очистить. Пахло так, словно где-то варили компот. А может, даже варенье, — такие сладкие были стручки.

— Люблю мороженое, — заявил Дуб, облизывая усы.

— И я, друг мой.

— И я!

Юлька хрустела рожком и смотрела на небо. День был ясный, всё ещё по-летнему тёплый, пускай и дул уже ветерок. Листья деревьев покачивались наверху, немного кукожась.

Чайкнула чайка.

— Так зачем тебе трещотка? — спросил Можжи у Юльки.

— Да просто — красиво! И музыку можно делать. Буду петь и трясти банку, а меня спросят, что это такое внутри, а я: «деревья рожковые!».

— А они?

— А они тогда не поверят, ведь наверняка северяне: «Это дерево с рожками или даже с рогами?», а я им тогда расскажу, что это дерево с мороженым, как в нашей столовой — в рожках!

— Ого!

— Наверное, удивятся, да, дядя?

— Должно быть.

— Ну я их совсем чуть-чуть обману. Ведь всё равно пахнет похоже.

Дуб и Можжи вдохнули одновременно. Запах мороженого и рожковых стручков — смешался.

— А они тебя тоже тогда обманут, — заметил Можжи.

— Думаете? И как?

— Скажут, что у них мороженое плавает в океане… И лежит на домах.

Юлька похихикала, Дуб не понял.

— Да ну вас!

Хрустнула последний раз вафля, а затем — захрустели рожковые стручки.

Когда-то

Когда Можжи был совсем малышом, в него влюбилась Шипуля. Она выглядывала из-за бабушкиной клюки каждый раз, когда он проходил мимо, и каждый раз бабушка говорила ей:

— У него балкончик над нами, не так уж он и хорош!

Шипуля тогда не разбиралась, зачем эти балкончики существуют. Да и с возрастом не разобралась, а просто поверила бабушке на слово. Но тогда, в детстве, Шипуля бегала по горе голышом вместе с Можжи, Болотиной и Дубом.

Все скробы бездельничали целыми днями и приучали к этому всех детей. Маленькая Соснуля, например, почти с рождения привыкла спать на балконе — рядышком с мамой. И лишь изредка она убегала и залезала на сосну, чтобы понюхать другой какой-нибудь мир.

А вот маленькая Шипуля ходила за ягодами и грибами, спускалась на пляж, рвала персики в садах у первых людей, которые поселились у моря. И делала это, конечно же, не одна — одной было неинтересно! — и только потом она откололась от Болотины, Можжи и Дуба, потому что стала ходить с клюкой.

Ворона унесла бабушку, а в тот же день Шипуля решила признаться в любви.

— Можжи!

— Чего? — откликнулся маленький Можжи, который был тогда размером с енота.

— Я тебя…

— А?

— Я тебя очень…

— Что-что, Шипуля?

— Люблю!

В этот момент громко треснуло небо — начиналась как раз гроза. Можжи не услышал, что сказала Шипуля, как не услышал никто вокруг.

— Что-что? — переспросил он рассеянно.

Треснуло снова — уже Можжи по голове. Всё ещё неуклюже, ведь пока Шипуля не умела обращаться с клюкой. Можжи укатился в норку под можжевельник. Болотина и Дуб с удивлением глянули на Шипулю, покрасневшую до ушей.

— Чего это она? — спросила потом Болотина, когда Шипуля убежала домой.

— Выросла, наверное, — откликнулся Можжи сердито (тогда он был не настолько мудр). — Вот и стала выкидывать глупые штучки.

— Фу!

— Фу! — поддержали его Болотина и Дуб.

И после этого перестали дружить с Шипулей, а может, она перестала дружить с ними тремя. В любом случае, больше они не бегали голышом по горам, не рвали чужие фрукты, не хулиганили. Шипуля стала жить одна под кустом шиповника, размахивая клюкой то туда, то сюда.

И только осенью она закрывала компот и разносила его соседям, как делала её бабушка.

И как та хорошенькая Шипуля, которая не признавалась ещё в любви.

Привязанность

Солнце стало мягче, а на горах появились рыжие пятна. Но, конечно, всё ещё можно было купаться в море. 

Гуляя по пляжу, Можжи и Дуб заметили растерянную собаку. Она замахала хвостом.

— Чья такая? — удивились они.

Собака обнюхала их и побежала к морю. Взгляд её был направлен на горизонт. Она беспокойно скулила, носилась мимо Дуба и Можжи, и скробы решили остаться рядом и посмотреть, кто же за ней придёт.

И вот — из-под воды внезапно вынырнул знакомый им…

— Капитан! — удивился Можжи.

— Опять вы, — удивился и капитан.

Дуб и Можжи переглянулись. Дуб стиснул лапами кепочку.

Собака кинулась в воду, виляя хвостом.

— Это ваша? — уточнил Дуб.

— Моя.

— Она очень переживала.

Собака посмотрела на капитана преданно и влюбленно, а капитан только махнул рукой.

Он вылез из воды, весь блестящий от капель, накинул полотенце на плечи и ушёл в сторону бухты, даже не попрощавшись. На фоне заката ярко выделялся его силуэт… и силуэт собаки.

Солнце забралось под воду, словно под одеяло.

— Почему, друг мой? — спросил Можжи у Дуба чуть позже.

— Что — почему?

— Вот так…

Для Дуба это была пространная вещь.

— Не знаю, Можжи. Наверное, она его любит.

Хотя Дуб никогда не испытывал хоть какой-то любви. По крайней мере, ему так казалось — как казалось собаке, что она влюблена в капитана.

— Обидно, — заметил Можжи.

— Обидно, — согласился с ним Дуб.

А сам подумал (не вслух, про себя): «Я точно теперь ненормальный».

И оказался немного прав…

Лучший друг

Вот и наступил первый день, когда никто не купался. Пляж опустел. Море приветливо подкатывало к ногам, но теперь люди боялись его касаться. Всего месяц назад оно было всем нужно, а теперь — никому.

Только Юлька, стуча зубами, снова полезла в воду.

— Я не накупалась! — заявила она, синея.

И почти уже занырнула, когда начала трястись. Можжи и Дуб тут же вытащили Юльку на берег и закутали в полотенце. Юлька скукожилась не только снаружи, но и внутри.

— Я ещё не готова прощаться! — глаза её заблестели.

— Ну-ну, — посочувствовал Можжи.

— Ненормальная, — проворчал Дуб.

И они по очереди вытирали голову Юльке, пока море вытекало у неё из глаз.

— Ты можешь просто сказать, что ты чувствуешь, — предложил Можжи.

— Вы думаете, дядя?

— Я думаю так.

И Дуб зачем-то поддакнул:

— Угу.

Хотя вовсе так не считал.

Но Юлька поверила. Она поднялась — скробы еле успели накинуть на неё полотенце. Странно было смотреть, неприлично даже, как Юлька признаётся морю в любви.

Она стояла, закутавшись и дрожа, и кричала вначале под ноги, а затем — куда-то за горизонт, где застыло всё вечное:

— Море! Море! Я буду помнить тебя… и скучать!

Это всё потому, что никто из людей больше не любил так, как Юлька.

— Дядя.

— Ну что?

— Вы идите пока — мне надо с морем кое о чём пошептаться. Ага?

Дуб и Можжи переглянулись. Из-за Юльки у них вымокли лапы.

— Секреты какие-то, — ворчал Дуб, всё время оборачиваясь на Юльку, пока они с Можжи поднимались на гору.

А Юлька всё ещё сидела у моря на корточках и что-то ему говорила, спрятавшись под полотенцем.

Можжи ласково улыбнулся:

— Это нормально, — сказал он, тоже обернувшись на Юльку. — Ведь море — это её лучший друг!

А ведь и правда, так вышло, что люди не дружили со скробами, а Юлька — дружила, русалки не дружили с людьми, но дружили с Юлькой. А море вообще не всех подпускало к себе, зато Юльку — каждый раз, когда она сама этого хотела. Так что у Юльки везде были друзья: и среди русалок, и среди скробов, а море ей, конечно, было давним…

И конечно же, лучшим другом.

* * *

— Долго болтает, смотри, — заметил Дуб, уже глядя с балкона.

А Юлька так и сидела, покачиваясь туда-сюда, чтобы согреться. Но губы у неё шевелились, и руки тоже. И глаза, конечно, блестели.

— Словно прощается навсегда.

— Думаю, ей просто совестно, — заметил Можжи, отбирая у Дуба бинокль, чтобы он не подглядывал за другими. — Хотя нет ничего плохого в том, что она не может больше купаться…

— Вот и я говорю! — поддакнул сердито Дуб.

Можжи накрыл его полотенцем:

— Ведь не всегда нужно обязательно трогать. Для любви, кажется, важнее говорить.

Хурмуля

Была почти у подножья горы незаметная норка. Дерево над ней давно не цвело — оно скукожилось и пропало, словно выросло когда-то случайно. Остался один пенёк.

Вот под этим пеньком и жила Хурмуля, зато с балконом ниже, чем у всех остальных. Она этим, конечно, гордилась, хотя каждый год ремонтировала балкон — его то сносило смерчем, то слизывало волной.

Как-то раз Можжи и Дуб поднимались по горе и разбудили Хурмулю. А может, ей самой надоело спать.

Она высунулась из норы, задрав нос. В ней всё было настолько непримечательно, что её невозможно было запомнить. Можжи и Дуб каждый раз удивлялись — и каждый раз не хотели её вспоминать.

— Что вы топаете? — недовольно закричала она.

— А кто это? — спросил Дуб у Можжи.

— Не помню, мой друг.

Хурмуля вмиг покраснела, правда, оранжевым цветом. Уши её встали торчком.

— Старый Можжи и дряхлый Дуб! Уж я-то вас помню! Всегда!

Дуб и Можжи тоже начали припоминать… и ускорили шаг.

— Неужели это?.. — додумался Дуб.

— А ты спроси у родителей Можжи, — гаркнула тут же оранжевая Хурмуля.

Уж она-то знала, как обижать других!

— Их забрала ворона, — откликнулся Можжи.

— Это как же она поняла, что они не еноты, а?

Не то чтобы скробы не любили или не уважали енотов, но как попугая Георга нельзя было называть курицей, так нельзя было скроба называть обычным енотом. Это было неправдой, а потому — оскорбленьем.

Настолько большим, что способны на него были только те, кто скатился на самый низ. Как Хурмуля.

У Можжи блеснули глаза — на мгновение он перестал быть здравомыслящим, мудрым Можжи, а стал мальчишкой. Не самым ещё разумным, не самым вежливым. Дуб это почувствовал и схватил Можжи за хвост.

— Чего пыжишься, Можжи? Не будешь топать!

— Какой длинный язык у тебя, Хурмуля! — сердито заметил Можжи.

Тем временем уши Хурмули опустились, словно она была очень довольна собой.

— В самый раз, — заключила она.

— Чтобы всех обижать?

— Да нет, старый Можжи! — хихикнула она гадко. — Чтобы всем рассказывать чистую правду!

— Будто бы правда не обижает, если её вот так говорить!

— Бе-бе-бе! Иди себе и не топай!

— Пошли-пошли, Можжи…

— Дурила ты склочная! Вяжешь, словно хурма!

— Сам дурак!

И всё-таки Дуб оттащил Можжи за хвост. Когда они отошли от норки Хурмули, Можжи отобрал у Дуба свой хвост и вздохнул.

— Не обращай внимания, Можжи, — поддержал его Дуб.

— Спасибо, мой друг.

Но Дуб почувствовал, что этого — мало. Помолчав немного, он всё же сказал:

— Может, балкон у неё и престижней, Можжи… зато мы топчемся по её норке каждый раз, когда поднимаемся вверх — домой.

Радио

Пропали даже отголоски прошедшего лета: стрёкот цикад. Больше их не было слышно. Просто, в один день, под конец сентября, на улицах стало тихо.

Замолкло и на горе.

— Всё, — сказал расстроенно Дуб, — это осень. Теперь уж точно.

— Пора бы, мой друг, — ответил Можжи.

— Не хочется что-то… Мне бы — ещё чуть-чуть!

Но смягчилось солнце, остыло море, а цикады уснули в ожидании летней жары.

Время не могло остановиться для Дуба.

А ему так хотелось, что как-то раз, услышав посреди ночи стрёкот, он высунулся в окно.

— Можжи! Можжи!

Поправляя ночной колпак, Можжи тоже высунулся с балкона.

— Что случилось?

— Ты слышишь?

— Сейчас ведь ночь…

Дуб шикнул, сонный Можжи замолк и прислушался, как попросил его Дуб. Уши его зашевелились.

— Ну? Слышишь? Цикада!

Можжи обернулся и посмотрел на что-то внутри норы, затем — открыл пасть, но Дуб его перебил.

— Я так и знал, что остались отголоски лета. Не может быть, чтобы оно быстро прошло!

Можжи снова попытался что-то сказать:

— Знаешь, друг мой…

— Теперь я буду хорошо спать!

— Я не уверен…

— Ты просто старый глухой болван! Как можно не слышать эту цикаду? Хорошо! Хорошо!

И Дуб помахал Можжи лапой:

— Спокойной ночи! Такой, как летом!

Можжи, подумав, помахал Дубу в ответ:

— Ты прав, мой друг. Пускай это будет сон в летнюю ночь! — ответил он, решив умолчать обо всём.

И они расстались, каждый спрятавшись в свою норку. И Дуб не узнал, что у Можжи появилось старое радио...

Радио, чей шум так похож на стрёкот цикад.

Прощание

В последнюю ночь сентября русалки (все, кто ещё не успел) уплывали на юг.

Была среди опаздывающих и та русалка, что подарила Дубу свою чешую.

— А почему обязательно сегодня? — спросил у неё Дуб ворчливо, ведь он не хотел отпускать русалок.

— Завтра уже простынем! — хихикнула русалка, обняв чемодан.

— Глупость какая.

— Правда-правда!

Русалка тут же чихнула, хотя, возможно, специально. Можжи подал ей из кармана платок.

— Ну, где она?

— Едет, наверное.

Они ещё чуть-чуть подождали, русалка сморгнула несколько слёз в платочек. Хотя, возможно, это была морская вода.

— Ну где она!

— Да вот же, едет!

И правда: в конце набережной зажегся фонарик скутера, словно луна. Русалка радостно замахала рукой, лица у всех просияли. Юлька — вся красная из-за ветра — припарковала скутер и побежала по гальке к морю. Вид у неё был немного чумной.

— Я опоздала, дядя!

— Мы знаем!

— Пришлось даже скутер угнать — это не мой, а папин!

Она согнулась, руками упёрлась в колени и отдышалась.

— Ну? — не выдержала русалка.

— Ну?

— Пока, что ли. Я поплыла на юг!

Юлька хотела заплакать, но громко чихнула. Русалка отдала ей платочек.

— На! Не реви.

— Пиши нам, подружка, — попросил тем временем Можжи.

— Буду высылать вам ракушки, — пообещала ему русалка.

— Возвращайся скорее.

— Ну, это к лету! — русалка ответила Дубу.

И прослезилась.

— На! Не реви.

После этого Можжи больше не видел платочек — так часто русалка и Юлька менялись им.

Затем они обнялись и поцеловались. Чемодан начало уносить волной, словно поторапливая, как поторапливает гудок поезда или автомобиля.

Русалка уплывала, сливаясь с лунной дорожкой.

— Пока. Пока, слышишь!

— Я привезу сувениры!

— Ага!

А вернувшись домой, Дуб достал платочек из кармана ветровки.

Он был весь солёный от моря и слёз.

Октябрь

В октябре море уже не такое тёплое, в городке купаются только приезжие люди. Скробы к этому времени лишь мочат немного лапы — и вздрагивают, и охают, отходя.

По морю ветер гоняет вихры, белые, похожие на те, из каких иногда вырастают смерчи. Но эти не такие, эти — красивые. Иногда проезжает моторная лодка — в ней сидят рыбаки и рыбачки. Лодка походит чуть-чуть на дельфина, если закрыть глаза.

— Знаешь, когда дельфины встают на хвост и бегут по воде, и море расступается перед ними, и бьёт брызгами в стороны, и плещется, и шумит…

Можжи и Дуб сидели на пляже, нежась в последних лучах. На горизонте уже появилась линия — жёлтая. Солнце приготовилось, чтобы нырнуть.

— Интересно, оно затаивает дыхание?

— Конечно, мой друг.

Это такие вещи, в которых нельзя сомневаться, если ты родился на юге и на юге живёшь.

— Здорово, Можжи.

— Да, здорово!

Ветер пустил рябь по синей воде. Стайка рыбок проплыла мимо, выпрыгивая из моря.

— Словно из серебра.

— Угу!

Несколько чаек слетело с горы. Одна из них пристроилась поближе к корзинке скробов, другие последовали за косяком. Можжи вынул из корзинки высушенную хурму.

— Не будет, — заметил Дуб и оказался прав.

Чайка один раз клюнула, наклонила вопрошающе голову: «Это всё, что ли?», а затем расправила крылья и улетела («Дурак!»).

Тогда Можжи протянул хурму Дубу, взял сам, и они стали есть и смотреть прямо на солнце, довольно щурясь. То уже покраснело, словно стесняясь, и спряталось наполовину за горизонт — прикрылось шёлковым синим платком из моря.

Скробы чавкали, время вроде бы шло… а вроде остановилось. 

— Иногда я думаю, что нам повезло, — вдохнул Дуб солоноватый и свежий воздух.

— И в чём же?

— В том, что мы здесь живём.

Обычно поддакивал Дуб, но на этот раз — Можжи:

— Это точно, — сказал он, — это уж точно, мой друг, — повезло!

И они одновременно откусили хурму. Зажевали одновременно. Подумали — тоже: «Как хорошо!».

И остались на пляже, пока не спряталось солнце, пока не зажглась первая на небе звезда, а луна, располневшая за неделю, не выкатилась над ними и не стала смотреть. Может, тоже прищурившись. Может, завидуя из-за вкусной хурмы.

Только тогда Можжи и Дуб застеснялись и собрались домой, навсегда всё же запомнив этот тихий октябрьский вечер.

Близились холода.

Маклюра

Когда Можжи и Дуб гуляли в лесу, на них свалилась маклюра, огромная, словно мяч.

— Ты что, свихнулась? — обругал дерево Дуб, потирая макушку.

— Ты в порядке, мой друг? — обеспокоено спросил Можжи, которого почти не задело — маклюра отскочила от Дуба и лишь толкнула его в плечо.

— В порядке?! Эта поганка вечно ждёт, чтобы я прошёл мимо неё!

Можжи отвёл Дуба немного в сторону, взял его за уши, посмотрел на растущую шишку… И улыбнулся.

— Не смешно!

— Очень!

— Ну конечно! — рассердился Дуб. — Это ведь мне всегда попадает! То маклюрой, а то клюкой…

Можжи отряхнул кепочку Дуба, которая слетела на землю. Дуб надел её недовольно, сопя.

— Ты сердишься на меня? — спросил Можжи.

Дуб немедля ответил:

— Ты тоже псих ненормальный!

И зашагал по тропинке дальше, пнув шарик маклюры, словно футбольный мяч. Затрещали кусты можжевельника.

— Ну, друг мой… Что поделать, если я немного другой?

— Какой — другой? Везунчик и всё тут!

— Просто я не хожу под тем деревом, что однажды...

— О том-то и речь, старый Можжи! О том и речь!

И Дуб, громко топая, прибавил шагу, чтобы Можжи было тяжелее его догнать. Именно поэтому он не слышал, что Можжи и не думал его догонять — он всегда ходил в своём темпе. Даже за теми, кто обижался по пустякам.

А ещё он всегда заканчивал мысль, которая, если бы кто-то слушал, могла расставить всё по своим местам.

— Милый друг, милый друг… Это же не про везение.

И Можжи встал под дерево маклюры, смотря наверх. Дерево напряглось, ветки его зашевелились как будто сами по себе, не от ветра.

— Клац! — оторвался шарик маклюры от дерева.

А Можжи аккуратно его словил.

— Спасибо, — поблагодарил он вежливо. — Не обижайся на Дуба… В конце концов, он скоро придёт опять.

И засунув маклюру в корзину, Можжи пошёл в ту сторону, в какую и Дуб, всё ещё слыша его бурчание.

— Псих ненормальный, — ругался Дуб то громко, то прямо под нос.

А Можжи шёл следом и понимающе улыбался.

Кино

В городке до сих пор не было кинотеатра, но иногда в санатории проводили сеансы кино. Там не бывало новинок, зато можно было посмотреть на какое-то старьё (как говорили многие) и на классику (как говорила Юлька).

Однажды Дуб и Можжи услышали, что будет сеанс.

— Вечером, — подтвердила Юлька. — У меня там дядя работает — хотите, я вас проведу бесплатно?

— А ты? — уточнил Дуб, которому не очень-то хотелось сидеть рядом с людьми, тем более, незнакомыми.

— И я пойду. Я, правда, пять раз ходила… Но я пойду!

Можжи и Дуб переглянулись. Можжи, конечно, не сомневался, а вот Дуб немного подумал… и они приняли Юлькино приглашение.

К вечеру стало пасмурно. Солнце село в тёмные волны, словно залезло в футляр. Скробы шли по набережной, попадая в свет фонарей, их тени падали вбок, изменяясь, — вроде бы тени от скробов, а вроде будто и нет.

У санатория они встретились с Юлькой, как было условлено, а в кинозале, прямо с порога, всё начало играть, танцевать, говорить громче обычного, светить ярче обычного, и перед Можжи и Дубом предстала вроде бы жизнь, а вроде будто и нет — тоже какая-то тень от жизни.

Юлька села на первый ряд, скробы — рядом, но это словно был и последний ряд, и единственный, ведь зал оказался пустой. Кино ожило только ради троих.

— Магия! — не удержался Можжи.

А Дуб, как всегда, поддакнул.

И все замолчали, ныряя в новый мир, словно в хорошо известное море.

Только иногда спрашивал Дуб у Юльки.

— А что это они сейчас сделали?

— Чокнулись, — отвечала она (например).

— Как Соснуля?

— Да нет, дядя… бокалами! Люди чокаются бокалами, когда что-нибудь важное говорят.

И не выдерживал тогда Можжи:

— Т-ш-ш! — просил он друзей.

И замирали Юлька и Дуб, уставившись снова в экран, и на их лицах отражалась история. В глазах прокручивались кадры — блестящая кинолента.

А когда фильм закончился, Юлька вывела скробов из санатория и помахала рукой.

— Мне завтра в школу. Поехала, дядя! До встречи! — и она встала на свой самокат, и покатила домой по тускло освещённой аллее, не оборачиваясь, и пока скробы махали ей вслед, Можжи аккуратно спросил:

— Видишь, мой друг?

И Дуб конечно же видел: катилась на самокате Юлька, а по забору ползла её тень, похожая на Юльку и одновременно на кого-то ещё.

— На русалку, наверное, — решили скробы.

А затем они поспешили домой, обсуждая то, что увидели, все эти движения, краски и людей, которых бы скробы никогда не узнали, если бы не кино.

На море тем временем поднялся ветер, трепавший зонтик возле закрытого кафетерия.

Наметился сильный шторм.

* * *

Ночью, когда разбушевалась непогода, Можжи и Дуб вспоминали картинки, которые движутся, как реальная жизнь…

И заканчиваются, наверное, как она же.

Каштаны

Одинокий человек продолжал маячить на горизонте. Теперь уже — с зонтом.

— Чудак! — удивлялся Дуб.

— Замёрз, наверное, — сочувствовал Можжи и качал головой.

Стучали по морю капли дождя, раскачивая лодку одинокого человека. Можжи и Дуб поджаривали каштаны на сковородке и смотрели на него через окно.

— Как думаешь, может, отправить ему гостинцев? — спросил неожиданно Можжи.

Дуб пошевелил сковородку и снова взглянул в окно.

— А как?

— Друг мой... бросим спасательный круг!

Дуб вначале засомневался, но когда было накрыто на стол и задымился чай, он не стал мешать Можжи: тот собрал в корзинку печенье, каштаны в бумажном пакете, горячие, как угольки из костра, налил в термос чай, а затем ушёл к морю, набросив на себя жёлтый плащик.

Вернулся он только к вечеру, когда остыло всё: и каштаны, и чай. Усы его промокли насквозь, как и хвост.

— Я ходил на пирс, — объяснился он. — Круг прибивает обратно, если запускать его с пляжа… Наверное, стоит иди навстречу, чтобы кому-то помочь!

И он взял бинокль с полки Дуба и посмотрел на горизонт.

— Вон! — радостно указал он. — Получилось, мой друг!

И Дуб тоже взглянул в бинокль: спасательный круг медленно плыл к одинокому человеку, чёрному на фоне серого неба и волн. 

Он плыл, и скробы надеялись, что когда-нибудь — доплывет. А на море тем временем сыпался дождь, словно кто-то выжимал тучу за тучей…

Одна и однажды

Однажды Можжи и Дуб заговорили о вороне.

— Ко мне прилетала! — сказал Дуб сердито, припоминая, как ворона отказалась от его небольшой души. — Та ещё грубиянка!

— Ну-ну, мой друг… К тому же, твоя душа стала больше — ворона будет довольна, когда прилетит опять.

— Больше? — не поверил Дуб.

— Весомее.

— Я взвешиваюсь каждое утро — не прибавил и грамма!

Можжи на это лишь улыбнулся, как обычно, и спорить не стал. Он завернулся потуже в шарфик. Они с Дубом сидели у моря, хотя было уже прохладно, и ждали закат.

Волны шуршали неподалёку.

— От меня ворона год назад отказалась, — поделился Можжи.

— Ты не рассказывал.

— Она прилетела ко мне на балкончик…

— Она, видимо, ко всем залетает.

— И сказала, что я ещё недостаточно.

— Чего — недостаточно? — не догадался Дуб.

— Дочитался, мой друг. Я недостаточно дочитался. Надо было ещё чуть-чуть.

Дуб и Можжи поёжились одновременно. Чайка опустилась на воду, побарахталась и улетела.

— Б-р-р, — кажется, сказала она.

Ведь море уже простыло, как забытый на столе чай.

— Чокнутая, — ругнулся Дуб.

— Кто — чайка?

— И чайка тоже.

Дуб помолчал немного, но не успокоился.

Он сказал:

— Терпеть не могу ворон.

Хотя не понравилась ему лишь одна…

И однажды.

Вот.

Плакучий Иво

Ничто так не подходит для слёз, как осень.

— Слышишь, Можжи? — спросил Дуб в октябре, когда с моря подул холодный и сильный ветер.

— Да, друг мой, — ответил Можжи. — Кажется, проснулся старина Иво, чтобы поплакать в этом году.

По пути к болоту, где жила Болотина, росла большая и старая ива — на берегу реки. Ветки её полоскались в воде. Под этой ивой жил старина Иво — ещё один скроб, спустившийся на землю с горы. Можно сказать, он был отшельником, потому что никогда его не волновали балконы — он просто хотел жить под ивой, не открывая никому дверь. Его ива была плакучей, Плакучим был и сам Иво — обидеть его не составляло труда! И вот уже много лет никто его толком не видел, а только слышал — осенью Иво начинал вспоминать о жизни и заунывно грустить.

Люди думали — это ветер.

Скробы знали, что ветер здесь ни при чём.

— Слушай, Можжи… Кто его так обидел? Ты помнишь?

Дуб и Можжи пили компот допоздна, глядя на море и слушая Иво. Накрапывал мелкий-примелкий дождь.

— Не помню, друг мой. Только дело совсем не в этом…

— Не в этом? А в чём же?

Можжи сунул в рот ложку варенья и ответил, жуя.

— Разве… можно… вспоминать об этом так долго?

Дуб задумался.

— И правда, Можжи, — согласился он и тоже сунул ложку варенья в рот. — Столько лет он плачет о том, что давненько произошло!

Можжи и Дуб отпили ещё из чашек. И даже ещё.

— Хорошо, что Шипуля поделилась со всеми компотом, — заметил Можжи.

— Хорошо! — опять согласился Дуб. — Старина Иво пропускает всё самое вкусное!

— Это точно… Старина Иво пропускает целую жизнь.

И под завывания, под грустный осенний плач, Можжи и Дуб чокнулись (но не совсем, а кружками) — это они подсмотрели, когда с Юлькой ходили в кино.

Бежали по небу тучи, бежали навстречу плакучей иве, словно кружевные платки для слёз. Чайка летела над морем почти на месте, не в силах побороть ветер и дождь. Устав, она опустилась на белые гребни волн. Прохладная морось залепила окно, как плотная паутинка.

И Плакучий Иво не смолкал до утра, пока не закончился в кружке компот. 

Контрольная

Юлька пришла к морю очень расстроенная.

Скробы видели это с горы — по тому, как она сгорбилась, хотя рюкзак казался пустым.

— Чего это она? — удивился Дуб, глядя в бинокль.

— Давай подождём немного.

И они действительно подождали, глядя на Юльку, которая села у моря на одну из коряг. Но Юлька не говорила. Она просто смотрела на море и иногда вздыхала.

Даже когда скробы спустились, она вяло сказала:

— Здрас-сте…

И даже не прибавила «дядя».

— Дурной это знак, — буркнул Дуб.

— Что-то не то, мой друг…

Скробы сели с разных сторон от Юльки и стали ждать дальше, только уже не свысока — рядом. Так лучше для близких друзей.

— Нормально, — соврала Юлька.

И все знали, что она соврала. Даже море.

Никто не спрашивал ни о чём.

— Да ладно, дядя… — чуть позже обманула Юлька опять и вздохнула.

— Ладно?

— Ладно.

— Хорошо. Мы просто сидим, как обычно, тут.

Хотя всем было ясно, что вовсе не как обычно, но скробы сидели с Юлькой. Дул северный ветерок.

— Я просто что думаю, дядя… Ненормально!

— Правда? — уточнил Можжи.

— Угу, — согласился без споров Дуб.

Юлька тем временем снова вздохнула, прогнулась под пустым своим рюкзаком.

— Существуют контрольные по математике и литературе… экзамены всякие… но нет ничего для родителей. Даже опроса какого-нибудь идиотского! Глупо. Ведь что важнее, да, дядя? А получается… Самое важное — без экзаменов, просто так. Там и отличники, и двоечники — все в куче. Никого не оставили на второй год. Ненормально ведь, правда?

— Так себе, — согласился с ней Можжи.

И поддакнул, как всегда, Дуб.

— Вот и я думаю… У меня всё нормально. А вот у мира — не очень, дядя.

— Ну-ну.

— К русалкам хочу. На юг.

Юлька вздохнула и замолчала.

Больше нечего ей было соврать…

Они посидели втроём немного, глядя на море. Оно повздыхало с Юлькой, поднимая волну за волной.

К берегу прибило ракушку — первую весточку в этом году.

Письмо

— Смотрите-ка, от русалки! — воскликнул Можжи.

Дуб и Юлька спрыгнули с коряги одновременно и встали, разглядывая ракушку. На внутренней стороне, нежно-розовой, были нацарапаны строчки.

— Как чувствовала! — повеселела Юлька.

И прочитала вслух:

«Привет, друзья! — писала русалка. — Холод собачий — я заболела! Пришлось остаться у Карадагской змеюки. У него тут вулкан как печка — пускай и потухший. Зато обнимешь — и хорошо!

А так: хвост в море сунешь — обледенеешь, заплакать хочется… Юльке скажите: пускай вовремя успевает — особенно уходить!

Вам поцелуи от Карадагской змеюки: чмок-чмок-чмок! Он вообще целоваться любит.

Напишу откуда-нибудь из Турции — раньше не ждите.

Пока, что ли!

Русалка».

— Это всё — на ракушке? — уточнил Можжи.

Юлька кивнула и сама удивилась, как вместилось такое большое письмо.

— Чудеса, — сказал Дуб.

И они покрутили ракушку, потрогали. У всех на лицах появились улыбки — не широкие. Задумчивые и нежные, может быть.

— Как чувствовала, — повторила Юлька, разглядывая рисунок Карадагской змеюки. — Хорошо, когда письма приходят вовремя. Да, дядя?

— Похоже, что так.

Дуб тоже разглядывал змеюку из-за Юлькиного плеча.

— Страшный какой… а целуется, — передёрнулся он.

— Русалка у нас не художница, друг мой.

— И что такого? — пожала плечами Юлька. — Страшный — это же не плохой! Вот приплывёт если, я его тоже в ответ поцелую.

— Можно и поцеловать, раз хороший, — согласился с ней Можжи.

— Ну уж нет… я лучше его обниму, — в кой-то веки не стал поддакивать Дуб.

Зона комфорта

В один очень погожий день, когда солнце светило тепло, но не ярко, а море было прозрачное и без волн, Юлька принесла видеокамеру.

— Вот, — сказала она. — Я буду снимать кино.

Можжи и Дуб переглянулись.

— Сама?

— Ну конечно! — вздёрнула Юлька нос. — Я уже поснимала горы. Хотите взглянуть?

Не дожидаясь ответа, Юлька втиснулась между скробами. Дуб выдернул усы из-под Юльки, Можжи — хвост, и они все начали смотреть на экран.

Не то чтобы это всё было в новинку для скробов (Можжи даже как-то звонил по телефону), но движущиеся картинки они раньше видели только в кинотеатре. Ещё — в телевизоре, подглядывая в окна домов, но до знакомства с Юлькой скробы думали, что это просто человечки в коробке.

Теперь они знали намного больше, а всё равно удивились, когда на маленьком экране появилась лесная тропа.

— Здорово, дядя?

— Да, здорово!

— Это я ходила на терренкур… Вот и вид.

На экране появился горный хребет, целая цепь, даже столпотворение гор, и они все были по-осеннему разноцветные: красно-жёлтые с зеленью, с чёрными стволами и чёрной землёй.

— Где же это?

— У нас. Там, со стороны молчунов…

— Красиво, — оценил Дуб. — Ни разу не видел.

Юлька остановила своё кино.

— Как же так, дядя? Вы долго живёте — а не бывали на терренкуре?

Вмешался и Можжи:

— Было время, когда скробы вообще не спускались с горы.

— Почему?

— Не полагалось, мой друг.

Юлька подумала, включила камеру снова, но пока Дуб и Можжи смотрели заворожённо на незнакомый, хотя и близкий пейзаж, она догадалась.

— Я знаю, — сказала она потом. — Скробы не выходили из зоны комфорта — так теперь говорят. А зона комфорта — это ваша гора.

— Точно, мой друг, — согласился с ней Можжи.

— Если так вспомнить, дядя… Я видела только вас, если не на горе.

— Ещё Болотина выходила из этой самой…

— Из зоны комфорта, — подсказала Юлька.

— Да. Так вышла, что больше и не зашла.

Юлька почему-то притихла, как притихли и скробы. Было чувство, что здесь — нерассказанная история. 

— Болотина? — уточнила аккуратно Юлька.

— Наша подружка.

— Она, кстати, скоро всплывёт — как ты считаешь, мой друг?

— Самое время! — согласился Дуб.

По Юльке вдруг стало видно, что она вдохновилась — вновь загорелись её глаза. Она вскочила, включила камеру, сказала теперь:

— Снимаю!

Можжи и Дуб одновременно закрыли морды, словно сниматься — это немного больно. 

— Дядя, возьмите меня с собой к Болотине.

— Возьмём, конечно, если ты хочешь…

— Сейчас я это сниму!

Юлька нажала на кнопку.

— Теперь вы — тоже моё кино!

Затем Юлька снова втиснулась между скробов, снова включила им видео, и они с удивлением посмотрели на себя со стороны — уж точно впервые в жизни. Можжи обрадовался, Дуб взгрустнул.

— Как енот!..

Но в целом, им очень понравилось, что можно так просто — оказывается — обернуться назад, на пять минут, на час или больше. И что так просто — стать героем кино!

Весь день они сидели на коряге, помогая Юльке что-то снимать, смотря на море на экране видеокамеры и вживую, рассказывая о Болотине и собираясь в путь.

Ведь, и правда, ряска в болоте перестала сгущаться.

А значит — пора Болотине вздохнуть!..

Самое важное

Как обычно, скробы собрали для Болотины корзинку. В этот раз с печеньем, пирожными и шоколадом — все эти гостинцы принесла Юлька.

— А Болотина не будет против, что я приду? — запоздало спросила она.

Они уже шли по тропинке между берёз.

— Она тебя, может, и не заметит, — ответил Дуб.

— Болотина ничего не замечает, если на дне, — подтвердил Можжи, пропуская Юльку вперёд.

Она первая вышла к болоту и увидела большой зелёный пузырь.

— А что это? — удивилась Юлька, тут же достав камеру из рюкзака.

— О! — радостно воскликнули скробы и подбежали к болоту поближе. 

— Всё по часам, друг мой, — заметил Можжи, а затем объяснил всё-таки Юльке, что её ждёт: — скоро пузырь лопнет, и ты познакомишься с Болотиной. По крайней мере, она не опоздала ни на одну осень.

— И что, она сможет выйти?

— Ну нет — это вряд ли! — вмешался Дуб, поставив корзинку у берега. — Она давно уже не выбирается из болота.

— Но она каждый раз пытается, милый друг! 

Пузырь шевельнулся, стал надуваться, расти и расти, так что Юлька подошла к самому краю болота и даже нагнулась вперёд — лишь бы снять поближе, как возрождается Болотина.

— Не знаю даже, куда смотреть: в камеру или сюда! — с волнением заметила Юлька.

Тут пузырь наконец-то надулся до скрипа и лопнул. В скробов и Юльку полетели ошмётки тины, испачкав одежду, корзинку и — главное — объектив.

— Вот и ответ, мой друг, — улыбнулся Можжи, видя, как Юлька больше не может снимать кино. — Лучше всего — собственные глаза…

И не успел он договорить, как его прервала Болотина:

— Ура! — воскликнула она. — Друзья мои!

И потянулась, словно очнулась только что ото сна.

Болотина выглядела такой же, как и всегда — с ряской у носа, с глазами, позеленевшими от тоски.

Дуб и Можжи помахали ей лапами.

— Мы принесли тебе завтрак, обед и ужин.

— За все недели?

— Почти!

Болотина медленно поплыла к берегу, а Юлька сдалась — и посмотрела на неё, засунув камеру обратно в рюкзак.

Первым делом Болотина залезла в корзину и начала жевать.

— Это кто? — спросила она, откусив большой кусок шоколада.

— Я Юлька, — сама представилась Юлька.

— Нашли где-то?

— Нашлась! — ответил ворчливо Дуб.

А между тем, они все улыбнулись, радуясь каждый по-своему: Юлька — новой знакомой, Можжи и Дуб — старой подруге, а Болотина — просто тому, что смогла наконец-то всплыть.

Вот так, под чавкание Болотины, шелест листьев, падающих с деревьев, под далёкий шум моря… начался первый осенний пикник!

Ржавый корабль

В ноябре страшный случился шторм. Настолько, что Дуб сидел в норке Можжи, и чай они пили в прихожей — подальше от балконных дверей.

Воевал с кем-то ветер, бросались на окна волны. Скробы сидели тихо, пока скрипели над ними деревья, и не спали всю ночь.

К утру, когда море спустилось на место, в розово-серой дымке можно было увидеть берег. Коряги, морская капуста, чёрные водоросли и ракушки — всё это усеяло набережную, а кроме: большущий корабль сел на мель возле горы Молчунов.

Не сговариваясь, Можжи и Дуб нацепили дождевики и помчались туда.

— Вот так штука! — воскликнул Дуб.

Корабль — большой, настоящий, совсем не привычный всем катерок, — возвышался, словно ещё один горб у горы. Корма его проржавела, ракушки облепили дырявое дно.

— Он чуть не перекрыл всю реку, — заметил Можжи.

— Старый!

— Не очень, мой друг. Но всё-таки затонул.

Скробы не переходили через реку — больше не работали лодочники, так что Можжи и Дуб, как и некоторые из местных, глазели на корабль со стороны. И ничуточку не удивились, когда на том берегу показалась Юлька.

Она отбросила велосипед и побежала к кораблю, словно знала уже, для чего.

— Приехала, — буркнул Дуб, и скробы помахали Юльке, когда та заметила их и прокричала «Дядя!».

Юлька бегала вокруг корабля, как могла, пытаясь заглянуть внутрь через дыры. Кто-то отогнал её всё-таки и погрозил веслом:

— Не подходи близко — развалится!

— Да ладно вам, дядя!

— Кыш! Кыш!

Юлька нехотя, но подчинилась. Плечи её поникли, но далеко она всё же не отошла — просто перестала соваться в дыры. Сев на сырую корягу, она стала смотреть на корабль. Задрав головы, смотрели на него Можжи и Дуб.

Накрапывал дождик. Было зябко и влажно, но всё же — таинственно. Не оторваться!

Ржавый нос корабля торчал из опускающегося тумана, и все (и скробы, и люди, и молчуны) размышляли о том, где был этот корабль до шторма.

И где останется после него.

— Должно быть, утащат, — сказал Дуб, когда они с Можжи возвращались домой.

Брызги волн долетали до них, смешиваясь с дождём.

— Утащат, конечно, — согласился с ним Можжи. — Или сделают аттракцион.

Скробы представили это, представила это, наверное, Юлька, и с огорчением они трое вздохнули — пускай и не были вместе сейчас.

Потому что ржавый корабль, только выброшенный из моря, как история, которую не расскажут.

Вот так…

Чешуя

Однажды, когда Можжи и Дуб поднимались на гору после прогулки у моря, завязался такой разговор.

— Можжи, — спросил друга Дуб, — откуда ты знаешь, что русалочья чешуя исполняет желания?

— А что, пока ничего не выходит, мой друг? — спросил его в свою очередь Можжи.

Дуб смутился и подёргал себя за ус. Можжи с трудом перешагнул оголившийся корень дуба, и они двинулись дальше — вперёд.

— Когда-то, мой друг, здесь поселились скробы. Но знаешь ли ты, кто был самым первым из нас?

— Конечно же нет, — проворчал Дуб. — Кому вообще это нужно?

Можжи пропустил это мимо ушей, как делал со многим в жизни — из-за большого ума.

— Если бы ты побольше читал, то знал бы…

— Я что, сумасшедший?

— …что когда-то скроб, живущий не здесь, а далеко-далеко отсюда, пожелал жить в другом совершенно месте. Может, с севера перебраться на юг… а может, с юга на север. И этот скроб встретил русалку, и она дала ему чешую.

— Вечно эти русалки добрые, — вставил то ли с осуждением, то ли с нежностью Дуб.

— Точно-точно, — согласился с ним Можжи.

Они остановились чуть-чуть отдышаться. Стоя почти на вершине горы, скробы посмотрели на море — не вниз, а прямо, ведь море такое большое, что ни с какой вершины нельзя смотреть на него сверху вниз. Покачивались голые ветки деревьев, похожие на нарисованные карандашом. Похудевшая чайка летала над морем.

— Точно, русалки добрые, — повторил Можжи. — И скроб оказался здесь, на горе.

— Совершенно один?

— Да, мой друг.

Можжи присел на камешек и стал обмахиваться шляпой, чтобы немного остыть. Пускай гора была небольшой, но для скробов это был длинный путь. Хотя и стоил всегда того, чтобы его пройти.

Дуб остановился рядом, отираясь платком.

— Не знаю, как было раньше, Можжи. У этого первого скроба, — сказал он с одышкой. — А я понял сейчас, что мне без тебя было бы очень скучно.

— Вот как! — обрадовался Можжи. — Друг мой, так ты чувствуешь! Это работает чешуя…

— Да ну тебя, Можжи! Тьфу!

И Дуб направился дальше, домой. Можжи надел шляпу, которой обмахивался, и поспешил за ним — улыбаясь и подозревая. А может, прекрасно зная, что Дуб обманывает себя, а заодно — и его.

Получается ли?..

Кислый

В ноябре идут дожди — до тех пор, пока не прокисают все улицы.

Глина течёт с гор, не давая кому-то подняться, а кому-то спуститься. Юлька сидит в школе, глядя в окно, за которым — вязкий, непроходящий туман, и пустынные улицы, и вдалеке — девятиэтажные жилые дома. На макушке этих домов уже облака. Так низко!..

Дождь бьёт по асфальту, набережной и морю, то моросит, то льёт, будто над городом кто-то подвесил душ. Всё влажное, даже воздух — трудно дышать.

— Внимательней, Юлька! — одёргивает учитель.

А Юлька всё равно подпирает ладонью щёку и смотрит в окно. В классах темнее, чем обычно, потому что на улице тоже — темно и кисло.

Скробы тем временем спят — все, кроме Дуба и Можжи. Они тоже смотрят в окно, как Юлька, но видят обычно смерчи, которые умирают раньше, чем до конца родятся. Только закручивается один, словно нитки на веретено, как тут же налетает ветер — и рвёт. Может, сердито, а может, защищая гостиницы на берегу.

И на волнах качает одинокого человека, но не как в колыбели — сильней. В ноябре он — смельчак. Большинство думает, что он утонет, а он — плывёт.

— Как думаешь, Можжи?..

— Не в этом году, мой друг.

День за днём, неделя за неделей — промокли насквозь дома и улицы. Реки вышли из берегов, всё солёное. Дождь идёт, дождь идёт.

— Может быть, это кто-то плачет без слёз.

Может быть. Всё — может!

Но если говорить о ноябре честно-честно, то на юге он мокрее, чем грозовая туча, и кислее, чем недозревший кизил.

Школа

Вообще-то на Скряжнической горе жили не только старые скробы. Были среди них и малыши.

Школа для них находилась в одной из норок, чей балкон был ровно посередине: чтобы опускать кого-то с вершины и поднимать кого-то с низов. Дерево над норкой не росло — стоял камень.

— Гранит, — шутил всегда Можжи, а неначитанный Дуб никогда не мог понять этой шутки.

Занятия в школе проходили три раза в год, всё остальное время были каникулы. Ведь как иначе воспитывать скробов, не выходящих за рамки приличий? А лучше вообще — не выходящих.

Малышня просыпалась от вечной спячки и собиралась в норе под камнем. Вот и из норки Соснули выползла маленькая Соснулька. Она поздоровалась с Дубом и Можжи, которые пили на улице чай.

— Привет, дядя Дубина и дядя-псих!

Соснулька уже многим напоминала Соснулю. Можжи и Дуб не обиделись и поздоровались с ней в ответ.

У Соснульки было растопыренные уши и пока ещё — любопытные, распахнутые глаза. Конечно же, она подошла поближе.

— Ты в школу, Соснулька? — спросил её ласково Можжи.

— Куда ж ещё! — вздёрнула нос она.

Можжи тем временем протянул ей вазон с печеньем. Не опуская носа, Соснулька опрокинула его в портфель.

— Сегодня буду учиться. Уф, сколько можно?

— В наше время мы учились в месяц по паре раз, — напомнил ей Дуб.

— Фу! — выразилась Соснулька.

Она протянула лапу и выпила у Можжи чай, затем — схватила конфету Дуба.

— Нас учат читать брошюры о том, что нельзя читать, — сказала она, громко чавкая.

— Прямо как было у нас! — умилился Дуб.

А Можжи покачал головой.

— Что, дядя-псих?

— Ничего, Соснулька. Иди, опоздаешь.

— Фу! — снова выразилась Соснулька, но всё-таки отошла. — Приходить скробу вовремя — это же неприлично!

Соснулька махнула хвостом, поправила отяжелевший от печенья портфель и вприпрыжку отправилась в школу. Подрагивали её уши, похожие на кленовые листья (они достались ей от отца).

Попрощавшись с Соснулькой, Можжи и Дуб оглядели стол. Тот был пуст, осталась одна посуда.

— Попили чай… — вздохнул Дуб и засобирался в норку.

Можжи тоже вздохнул, но совсем о другом:

— Если такая школа, то что можно изменить? — пробормотал он под нос.

И остался сидеть за столиком, несмотря на пустую чашку.

Волшебный камень

— Так-то! — закончила Юлька.

— И что, больше никак? — спросил её Можжи.

— Нет. Больше никак, дядя. Мне поможет лишь чудо. Ну… или волшебный камень.

Тогда они снова склонились над пляжем и продолжили поиски. Дуб ковырялся палкой, мешал гальку, как чай, и она не шуршала даже, а трещала, как трещотка из рожкового дерева. Можжи спокойно сидел на корточках и рассматривал камень за камешком. А Юлька бегала с места на место, и на пляже образовались впадины, небольшие такие ямки, которые Юлька выкапывала в поисках волшебства.

Но ни один из способов не работал. Скробы и Юлька искали камень уже полчаса, но не могли найти.

— Словно все спрятались, как назло! — сердилась Юлька. — Когда не надо, я их нахожу постоянно, собираю горстями!

— И куда же ты их деваешь тогда? — заинтересовался Дуб.

— Не беру! Зачем мне столько удачи?

— Вот и она, видимо, так решила: зачем тебе? Ты столько раз отказывалась — теперь вот ищи сама, — высказался Можжи.

Юлька вздохнула.

— Да уж, дядя… Отказывать надо с умом, это я поняла.

Они продолжили перебирать гальку. Серо-зелёную, бледно-розовую, синеватую, чёрную — пришлось просмотреть много-много цветов. Море молчало рядом. Волн не было видно. Чайки на воде не качались, а просто медленно плыли.

Это был тихий и солнечный день ноября.

— Дядя-дядя! — воскликнула Юлька.

Можжи и Дуб сразу поняли, что она наконец-то нашла. Подойдя поближе, они увидели в руке Юльки мокрый камень, зацелованный морем. Он подсыхал на глазах, небольшая дырка была у самого края.

— Сквозная? — спросил Можжи.

Юлька поднесла камень к глазам, посмотрела на солнце.

— Сквозная, дядя!

— Ура!

Дуб протянул Юльке красный шнурочек, который был намотан на один его ус — это Юлька дала ему поносить, пока не нашёлся камень.

Вдев шнурок, Юлька присела, и Можжи помог ей надеть этот самодельный кулон.

— Надо спрятать, чтобы никто не видел, — сказала Юлька и тут же засунула кулон под воротник рубашки.

— Почему?

— Так считается. Ну, крестики прячут… У меня такой вот крест. Считай — море!

Скробы не очень-то понимали, что значат кресты, хотя, конечно же, видели. Один — памятник — даже стоял в городке, а рядом с ним были пушки, направленные на море. Все туристы сидели на них и зачем-то фотографировались.

— Какие-то кресты прячут, какие-то выставляют наружу, — вслух сказал Можжи.

— Да уж, — поддакнул Дуб, ведь у них с Можжи снова совпали мысли.

Юлька тем временем набросила на спину рюкзак.

— Всё, я побежала, дядя, а-то — сочинение! — сказала она, торопясь.

— Пока, Юлька!

— Пока, дядя!.. Спасибо большое вам!

И неожиданно, прежде чем убежать, Юлька не только помахала рукой, но и поцеловала Можжи и Дуба, сияя от счастья. Видимо, она искренне верила, что всё будет хорошо!

— Фу, — вытерся Дуб.

А Можжи чуть-чуть покраснел.

Но Юлька уже ничего не заметила: выскальзывала из-под ног её галька, прыгал камешек на груди…

* * *

А на следующий день она сказала Можжи и Дубу, что сочинение написала на пять. И не потому, что так хорошо писала, а потому что сработало волшебство.

(То ли верила Юлька, то ли всё-таки заблуждалась.)

Чёрный

Не всегда скробы видели Юльку у моря или на горе. Бывало, они сами приходили на встречу с ней — так они уже подружились. 

В этот раз Юлька позвала их гулять по набережной. Там оставались столы и стулья от закрытых кафе, а ещё были редкие палаточные ларьки — со свитерами, чурчхелой и мазями из маклюры. Возле одного такого ларька договорились встретиться Юлька, Можжи и Дуб. 

Мягко светило солнце сквозь рваные облака, море почти молчало, успокоился ветер. На дороге рассыпались листья деревьев, словно капли оранжевой краски — и тут, и там.

День был чудесный, но не выходной, так что Юлька стояла опять с рюкзаком, облокотившись на прилавок ларька и с кем-то болтая. Подойдя ближе, скробы увидели женщину, закутанную в шерстяной платок. Это была торгашка. 

Лицо её было тёмное, глаза карие, но вся она как будто светилась, сияла вся изнутри.

Она и Юлька постоянно запрокидывали голову и смеялись — их было слышно издалека.

Можжи и Дуб разобрали их разговор:

— Тётя, у меня постоянно болит голова! Не знаю уже, что делать! — жаловалась Юлька.

— Ну, можно её оторвать, тогда и болеть не будет, — отвечала торгашка.

— Ха-ха-ха! — тут же вместе хохотали они.

А потом успокаивались и опять:

— Как называется самец чайки, а, тётя?

— Чаёк.

— Ха-ха-ха!

— Ха-ха-ха!

И опять:

— Ты представь, Юлька, я ведь чистокровная армянка. 

— Что, правда?

— Только наполовину русская.

— Ха-ха-ха!

— Ха-ха-ха!

И опять!

— Значит, вы по-армянски понимаете, да, тётя?

— Конечно. Если субтитры русские.

— Ха-ха-ха! — тут уже Юлька заметила друзей и попросила торгашку: — Давайте свою чурчхелу, тётя! Я уже не могу!

Торгашка с улыбкой потянулась к чурчхеле, которая болталась на ниточках перед ней. Эта чурчхела была похожа на разноцветные бусы: и красная, и жёлтая, и оранжевая, и зелёная... Но Юлька всегда брала самую простую – с фундуком и виноградным соком. Скробы тоже любили такую больше всего.

Когда Можжи и Дуб подошли, Юлька сразу их угостила. Торгашка, продолжая сиять, словно лампа, сказала:

— Какие милые! — и насыпала им грецких орехов в карманцы.

— Спасибо, тётя!

— Спасибо! — поблагодарили Можжи и Дуб.

И друзья отправились гулять по пустому пляжу, хрустя иногда орехами и чурчхелой. Торгашка помахала им вслед, затянув потуже платок.

— А чего ты смеялась, Юлька? — спросил Дуб, когда они отошли от прилавка подальше.

— А чего не смеяться?

— Да грубовато как-то… Голову оторвать…

— Это называется чёрный юмор, дядя!

— И правда — чернее некуда, — буркнул Дуб.

Юлька пожала плечами, почему-то опять рассмеялась. Наверное, вспомнила шутки торгашки.

— Она хорошая, дядя! Очень даже! 

— Вся светится, — не промолчал Можжи.

— Ага! — оживилась Юлька. — Но в светлых людях должно быть хоть что-нибудь чёрное, как вы считаете, дядя? Так пускай это будет юмор!

Можжи не мог ничего сказать, потому что жевал чурчхелу, но по его морде было заметно, что с Юлькой он согласился. А вот Дуб — не совсем.

— Если чёрное, то лучше — море, — заметил он.

— Ого, дядя! — с восхищением воскликнула Юлька, и вдруг её улыбка стала немного грустной, и глаза немного потухли, и она посмотрела на горизонт. 

За горизонт, возможно.

— Лучше, конечно, море, — не стала спорить она, вздыхая. —  Море всегда лучше всего на свете! 

Чайкнула чайка, пролетев прямо над головой. Разбилась о пирс волна. Дунул ветер — всего один раз, подняв Юлькины косы.

— Точно! — сказало всё.

Потому что если есть в мире что-то прекрасное в чёрном, то это — в море.

Хотя и в людях встречается иногда.

Как обычно

Юлька валялась на пляже, как морская звезда. Она смотрела на балкончики скробов, небо и макушки деревьев — там, высоко на горе.

Рядом с ней, как обычно, сидели Можжи и Дуб. У их ног, как обычно, плескалось море.

— Что такое «глубокий человек», дядя? — спросила Юлька задумчиво.

— Откуда ты это взяла?

— Да так… слышала. В школе сказали, но не мне — девчонке знакомой. А мне не сказали, дядя.

— Ну… — не нашёлся Можжи.

— А это вообще хорошо? — не понял ничегошеньки Дуб.

— Так хвалят обычно, — сказала Юлька. — Хотя я, в общем-то, не понимаю, чего же хорошего — это низко!..

— Почему? — не понял теперь и Можжи.

— …Другое дело — быть высоким, как гора! А лучше — быть выше гор! Вот это да, дядя! Вот это я понимаю.

Когда Юлька это сказала, всё ещё смотря вверх, щурясь немного от солнца, всё поняли и Можжи, и Дуб.

— Это верно, — заметил Можжи.

— Мне вообще больше горы нравятся, — согласился и Дуб.

Юлька заулыбалась. Перевернулась наконец на живот и достала из корзинки свой бутерброд — скробы делали его специально для Юльки, потому что она вечно после школы гуляла у моря, а не шла обедать домой.

Юлька зачавкала, болтая ногами.

— Ага, дядя… — продолжила она, видимо, не отпуская мысль. — Для глубины стоит лишь опуститься, а подняться — гораздо сложнее.

Всегда гораздо сложнее: хоть на ноги, хоть на небо, хоть на гору. 

— И если так, мой друг, то русалки — глубже любого человека.

— Ха-ха!

— Скажи это в школе, — посоветовал Дуб.

И они принялись чавкать все вместе, уже втроём, потому что Можжи и Дуб не только теперь делали бутерброд Юльке, но и ждали её, прежде чем сесть за стол…

Или — на подстилку у моря.

Лодочник и торгаш

В конце осени, как полагается, Можжи и Дуб направились к горе Молчунов, чтобы посмотреть на закат — последний закат этой осени.

Они вышли заранее, часа за два, потому что без лодки нельзя было добраться до противоположного берега — нужно было идти вокруг, по мосту.

Дуб и Можжи торопились, чтобы не опоздать. Они семенили лапами по пустой набережной. Ещё блестело солнце на маковке часовни, стоявшей у моря, но уже не так ярко, уже — ближе к вечеру. Море спокойно плескалось, рыбачки сидели на пирсе.

— Давай всё же глянем, — предложил Можжи.

— Откуда?! — возмутился Дуб.

— А вдруг!

Можжи вообще любил «вдруг», «внезапно» и «неожиданно». Он верил в то, что без них многое бы в жизни пошло не так.

И в этот раз — к удивлению — он опять не ошибся. Как только скробы свернули с набережной на пляж, чтобы глянуть, не идёт ли какая-нибудь рыбацкая лодка от одного берега до другого, они увидели знакомого мальчика… и знакомого торгаша.

Оба они нависли над лодкой и что-то в ней ковыряли — наверное, ремонтировали.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровался Можжи.

Торгаш обернулся — задрожали, как обычно, его усы, похожие на чёрные водоросли. Обернулся и мальчик — шевельнулся его кудрявенький чуб. Тоже чёрный, тоже как водоросль.

— Опять вы, дядя, — вместо приветствия сказал мальчик.

— Вы не могли бы довезти нас до того берега? — учтиво попросил Можжи.

Дуб помялся чуть-чуть в стороне.

— Чего это? — не понял мальчик.

— Последний день осени.

— И?

— И закат.

Торгаш так ничего и не сказал — только приподнял брови. Мальчишка — тоже. Они переглянулись, словно Можжи и Дуб не могли их видеть — очень многозначительно.

Мальчик снова заговорил:

— Видишь, дырку заделали…

— Но заделали же, — не сдался Можжи.

Дуб всё ещё мялся сам и мял шапочку.

— Эх! — вздохнул громко торгаш, а затем наконец-то сказал: — надо лодку проверить.

— Прям сейчас?

— Прямо сейчас. Бери вот этих да и…

Можжи и Дуб просияли. Когда мальчик поманил их рукой, скробы по очереди перевалились через борт лодки и сели.

— Спасибо!

— Спасибо!

Мальчик запрыгнул в лодку, торгаш столкнул её и махнул рукой, но не на прощанье, конечно, а так: «плыви!»

— Мне понравилось ваше одеяло, — зачем-то крикнул Дуб напоследок.

Торгаш уже отвернулся и пошёл по пляжу — один. До сих пор загоревший до черноты, в наступающих сумерках похожий на тень человека.

Мальчик-лодочник усиленно грёб. Под вёслами плескалась речная вода, солёная от моря. Ближе и ближе становилась гора и ржавый корабль, оставленный здесь.

У мальчика болтался кудрявый чуб.

— Так значит, вы родственники? — не удержался Можжи.

— Это — папка, — ответил мальчишка. — Мы не похожи.

Можжи и Дуб промолчали, продолжая смотреть на чуб.

— Ты уверен, мой друг?

— Конечно! Это все говорят — похожего в нас ничего!

— Да уж, — высказался Дуб невпопад.

Но Можжи догадался, о чём он думает, но не говорит. Они опять замолчали — и уже не сказали ни слова, пока не спустились на берег.

— Обратно — сами! — буркнул мальчишка и тут же оттолкнулся веслом и поплыл.

Он не задержался ни на минуту. Скробы торопливо помахали ему.

Глядя на то, как удаляется его лодка, Можжи сказал наконец:

— Удивительно!

— Точно, — согласился с ним Дуб. — Люди не видят даже того, что бросается им в глаза.

— Да-да! — поддакнул Можжи — впервые, наверное, ведь обычно поддакивал Дуб.

И они поспешили за гору, чтобы успеть на последний закат.

Когда-нибудь

Из ржавого корабля кто-то вылез. Дуб и Можжи остановились, боясь подойти.

— Кто это, друг мой?

— Откуда я знаю?

— Вроде, кто-то из молчунов…

И правда: это был скроб, похожий скорей на Крабинду, чем на скробов со Скряжнической горы. На спине у неё болталась палатка.

— Она что — как улитка? — удивился Дуб тихо.

— Я не люблю выходить из дома, — громко ответила незнакомка, расслышав. — Понятно?

— Понятно, — ответили хором Можжи и Дуб.

— Дошло…

— Это Ракинда, моя подруга, — появилась Крабинда из корабля. — Её невозможно вытащить из дома. Привет!

— Привет, — поздоровались Можжи и Дуб.

И они все вместе двинулись к месту, откуда обычно смотрели закат. Только Ракинда шла чуть-чуть впереди, то ли стесняясь, то ли не зная, как вылезти из палатки.

— Идёт, ехе-хе! — сказала Крабинда, поправив шляпку. — Всегда вместе с палаткой! Она словно улитка в раковине. Скажи, старый? 

Можжи не сразу понял, что это к нему. Дуб обиделся — просто на всякий случай.

— Сама-то не молодая, — вставил он.

А Можжи ответил:

— Похожа! Улитка в раковине… Всегда рядом свой дом.

— Вот и я говорю! — откликнулась Ракинда, слышавшая всё вполуха.

— Говорит она, ехе-хе… — передразнила её Крабинда.

А потом они все замолчали, продолжая свой путь.

Перед ними постепенно открывался вид на порозовевшие горы, золотистое море и небо с полыхающим солнцем. Скробы шли, а под их лапами тихо шуршала галька.

Опережая события, Крабинда вдруг предложила:

— Вы, может, потом зайдёте? — но быстро спохватилась и пошла на попятную, как обычно. — А может, не стоит. Но если хотите, конечно… И если не хотите, то не надо.

Крабинда продолжила бормотать под нос. Было видно, что она уже всё решила: не нужны ей были какие-то гости!

Но она старалась быть вежливой, так что Можжи ответил:

— Спасибо, Крабинда. Нам нужно скорее вернуться домой.

— Пока не наступит ночь, — с облегчением поддакнул Дуб, который не хотел никуда идти.

Крабинда выдохнула и повеселела. Пушистый хвост её заболтался, как у собаки. Больше она не делала никаких предложений, а просто напевала себе под нос. 

А когда они пришли на место, Ракинда опустила палатку на землю, застегнулась как следует и только высунула наружу чёрненький нос. Дуб и Можжи так и не разглядели её как следует.

«Ну и ладно, — подумали они вместе, — когда-нибудь в следующий раз…» 

Когда-нибудь!

Закат

Вчетвером они устроились на валунах-волнорезах. Когда начинался шторм, эти валуны спасали весь пляж.

— Интересно, что волны можно вот так вот резать, — в который раз сказал Дуб.

Он говорил так всегда, стоило ему увидеть кучи камней.

— Тебе не надоело, Дубина? — спросила Крабинда.

— Эй!

— А что? Это ласково, ехе-хе.

Из палатки Ракинды донёсся смешок, Можжи тоже сдержанно захихикал, но предложил:

— Друзья! Давайте просто смотреть…

— Начинается! — тут же воскликнули Крабинда и Дуб.

Небо возле горы Молчунов из голубого стало фиолетовым. На горизонте засияла ярко-оранжевая полоса — это солнце коснулось воды и стало закатываться, словно глаза у того, кто немного со сна (но не дерево, а как обычно бывает Соснуля). На воде появилась дорожка от солнца, и море стало насыщенно-золотым. Ветер усилился. Закачались на горах деревья, зашумела листва.

— Ах, величественно! — выдохнула Крабинда и почему-то смахнула слезу хвостом.

— Солнце похоже на апельсин, — заметил Дуб.

— Апельсин, который положили на красное блюдо, — продолжил Можжи.

— Хороший обед или ужин… — прошептала Ракинда, высунувшись из палатки.

И они продолжили наблюдать.

Вот, солнце село наполовину в воду, словно приглядывая за скробами напоследок, а потом закатилось, прикрыв свой жёлто-оранжевый глаз. На горизонте от него осталось лишь небольшое, красноватое чуть пятно.

По воде побежала рябь, вмиг стало темнее и холоднее. Солнце ушло, и лишь сиреневые мазки схоронились у гор.

— Останется хоть пятно от меня? — тихо спросил Можжи как будто бы сам себя.

После заката ветер стал гладить море по шерсти и против: рябь то шла к берегу, то отталкивалась от него.

— Знаешь, что я подумал, Можжи… — сказал Дуб, когда они распрощались с Крабиндой и Ракиндой. — Можно ведь сказать, что мы сидели в первом ряду, как в кино.

Можжи кивнул и поправил шапку.

— Жаль только, что люди пошли в кино, а не смотреть на закат, мой друг. Потому что это — лучше любого фильма.

— Да-да! — согласился с ним тут же Дуб.

Обратный путь был долог: Можжи и Дуб шли вокруг, через мост над рекой, который болтался от каждого шага. Они молчали. На небе почему-то висели красные полосы от самолётов — и ни одной звезды. В городке зажглось пустое колесо обозрения.

Но когда скробы опять вышли к пляжу и посмотрели на волнорезы, они увидели кое-что и улыбнулись. Можжи и Дуб возвратились домой, точно зная, что в тени, под луной, будет сидеть рыбак.

И его костёр — это не только костёр, но и первая зимняя звёздочка.

* * *

Алый, сиреневый, желтый, оранжевый, синий… все это снилось Дубу целую ночь, словно он смотрел фильм, похожий на калейдоскоп.

Зима

Мёртвый сезон

В декабре продолжается ноябрь.

Идут проливные дожди, горы сереют, оголяются, мокнут, с деревьев падают последние листья. По неасфальтированным дорогам мерзко ходить — ноги скользят по глине. С городка смывается цвет, как с картины, и меркнут даже светофоры на перекрёстках.

Если ослепляет внезапно жёлтый, то это — не солнце, а свет фонаря. Если красный, то это — шапка на Юльке.

По улицам возле гор ползёт сизый туман, неповоротливый и ленивый. Иногда он добирается до окон домов, квартир и гостиниц, отчего становится промозгло и сыро, даже если прекращается дождь.

— Как живой, — замечает обычно Дуб.

— Как живой, — соглашается Можжи. — Должно же быть что-то живое, пока мёртвый сезон, мой друг.

Обычно дождь моросит, не прекращаясь. Никто не ходит больше на море, никто не гуляет по набережной, заглядывая в кино. Вереница из школьников оживляет улицы утром и оживляет в обед, всё остальное время город замирает: фотография, а не город. Сложно поверить, что летом здесь — человейник, что некуда деться от отдыхающих, торговцев, машин…

Пляж обрастает коростой из чёрных водорослей, штормом то и дело выбрасывает на гальку мёртвых дельфинов и рыб.

Так и приходит зима на юг.

Внутри

Даже в такую погоду, в ливень, Юлька пришла с камерой наперевес. В руках у неё был красный зонтик — как протест, как высунутый язык.

Дуб и Можжи не спускались с горы — это Юлька к ним кое-как поднялась.

— Почти уплыла, — сказала она, показывая шматки глины на коленях и на руках.

— Ты что — в такую погоду!..

— Да ладно вам, дядя Дуб.

Можжи тем временем угостил её чашкой чая. От неё поднимался пар, как туман.

Они втроём стояли под Юлькиным зонтом, пока она отогревалась чаем, а вокруг бежали ручьи. Скробы не приглашали Юльку — она не пролезла бы ни в дверь, ни в нору.

— Я снимаю, — объяснила наконец Юлька.

— Снова — кино?

— Нет, дядя, — помотала она головой. — Теперь — фотографирую! У меня в камере есть режим… Видео сейчас уж очень унылое, а вот фотография — в самый раз! Хотите взглянуть, ага?

Не дожидаясь ответа, Юлька включила камеру и начала листать, показывая Можжи и Дубу пейзажи: наполняющий море дождь и волны с белёсой пеной.

— Какие цветные… 

— Я потом сделаю их чёрно-белыми, — ответила Юлька.

— Так можно?

— Конечно! Сейчас многое можно, дядя.

— Даже выжать из картинки весь цвет?

— Как сок из апельсина!

Юлька весело рассмеялась. Её улыбка украсила этот день, словно вспыхнувший лучик солнца.

Она сказала:

— Можно фотографию изменить до неузнаваемости, дядя! Не только выжать весь цвет… Разве не здорово, а? 

Юлька вдруг передала зонтик Можжи, вышла внезапно под дождь…

— Ты простынешь, Юлька!

— Сейчас… Замрите!

Юлька посмотрела в камеру. 

Щёлкнула.

— Всё, готово — вот-вот!

И она показала скробам, как они прижались друг к другу под ярким зонтом. Толстый хвост Можжи всё равно залез в лужу, а у Дуба вымазались в глине его усы. Глаза у них были расширены то ли от холода, то ли от любопытства.

— Мы похожи на енотов, — буркнул Дуб недовольно.

— Как же иначе, мой друг? — сказал Можжи и обратился к Юльке. — А можно достать картинку отсюда? Я хотел бы поставить её на стол…

Юлька забрала свой зонт, спрятала камеру в сумку, громко воскликнула «бр-р-р!», и губы её задрожали.

— Я лучше пойду поскорее… Дядя, я распечатаю вам фотографию и принесу. Хорошо?

— Хорошо, — согласился с улыбкой Можжи.

— И мне тоже.

— И вам, дядя Дуб… Я поплыла. Пока!

Скробы разбежались из-под зонтика Юльки, но остановились каждый на пороге своей норы. Можжи и Дуб внимательно проследили, чтобы Юлька спустилась без приключений. Юлька скользила по глине, делая маленькие шажки, но постепенно зонтик её удалялся.

И правда казалось, что она уплыла.

Переглянувшись через кусты, Можжи и Дуб помахали друг другу и отправились по домам, воображая, как вскоре у них может быть друг не только за стеной, но и рядом — на столе, например, или на прикроватной тумбе.

Внутри!

Усы

Иногда, особенно летом, от туристов можно услышать:

— А чего это море — Чёрное? Оно ведь синее. Голубое.

Не раз Можжи хотел ответить, если слышал этот вопрос. Он-то знал, знал даже Дуб, знала Юлька. Всё потому, что они видели море зимой, когда чёрные волны были такими чёрными, словно разлили мазут.

— Из-за водорослей, — робко отвечал Можжи проходящим туристам.

Но те не слышали его и не видели, так как не поднимали наверх голов.

Они продолжали своё:

— Может, это турецкое?

— Может, чёрное дно?

— Или оно очень опасное…

— Ведь точно синее — море как море, и всё!

Теперь, в декабре, никто бы не задался этим вопросом. Волны были чёрными постоянно.

Однажды Юлька сказала:

— А что, если это не водоросли, а усы, дядя?

— Как это? — не поняли Можжи и Дуб.

Юлька им объяснила:

— Если у торговца на лице водоросли, так почему же у моря не могут быть усы на волнах? Ха-ха-ха?

— Ха-ха-ха!

Можжи рассмеялся, рассмеялась и Юлька, а Дуб весь нахохлился и представил: вот плывут не водоросли, а усы… Они шевелятся где-то на дне, цепляются летом за катамараны, катаются с русалками на волнах. Бывает — запрыгивают на лодку. Бывает — выходят на берег в ракушечных ожерельях. Ложатся между отдыхающими и загорают (до самой чернющей, беспросветной, пугающей темноты). 

Удивительно! Глупо! Красиво — тоже!

«Какая всё-таки разная красота…»

* * *

— Люблю чёрный цвет, — сказала им Юлька. — Настолько, что даже живу у Чёрного моря. Вот.

Клён

Под опавшим, скрюченным клёном была норка папы Соснульки — Клёна. Отличался он тем, что балкон у него был ниже, чем у других, и престижней. Зимой этот балкон обязательно сносило штормом, но Клёна и самого частенько штормило, так как он слишком любил кленовый сироп.

Балкончик его чинился от силы раз в год.

Уши у Клёна были похожи на кленовые листья, а сам он вечно ходил в комбинезоне — и летом, и зимой. Это если вообще ходил: чаще всего, как и все скробы, он спал, и если шевелил понапрасну лапой, то только ради пузырька со сладким сиропом. Уж очень его любил!

Даже больше, чем Соснулю с Соснулькой.

Так случилось, что Можжи и Дуб встретили Клёна на пляже после сильного шторма. Он рылся в куче мусора, которую вырвало море. Звенели стекляшки, обточенные и похожие на разноцветные камешки, скрипела пластмасса.

— Вы не видели? — не спросил — гаркнул Клён, забыв про «привет».

— Что не видели? — уточнил Можжи.

Дуб промолчал — он недолюбливал Клёна, как, впрочем, и недолюбливал его Можжи (но он просто был вежливее из них двоих).

Клён почесал своё ухо, словно прилепленное к голове.

— Мне нужны пузырьки — не хватает! Не видели, ну? Не разливать же сиропчик по чашкам!

— А что такого? — вмешался Дуб.

— Вот дурни! Кто ж пьёт сиропчик из чашек? Нужны пузырьки — и точка!

— Какая же точка? Это восклицательный знак…

Клён ни с того ни с сего рассердился, откинул шину почти в Можжи и Дуба, но не попал.

— Идите, короче, куда и шли! — гаркнул он сипло, снова ныряя в мусор. — Чёртовы психи… Нет никакого толка!

— Ну, знаешь ли… — чуть не сцепился с ним Дуб, но Можжи придержал его за усы.

— Не надо, мой друг. Пойдём.

И они отошли аккуратно от злого Клёна, громко ругавшего мусор, себя и жизнь. Было видно, что он ещё не отошёл от одного сиропа, а уже хочет залиться другим.

— Подумаешь — он с самого низкого балкона! Пусть и так, но что это за разговор? — возмутился полушёпотом Дуб.

— Милый друг, милый друг… — вздохнул Можжи.

И не стал ничего говорить. 

Ведь, если честно, скробы походили на полуенотов, но всё же… походили и на людей.

Увы!

Мазут

На холодном береге моря чернели горы из водорослей и коряг. Под ними, как основание, прятались камни с мазутом, а не ракушки.

— Да уж, — говорил Дуб обычно, когда его усы угождали в мазут и становились похожи на кисть с чернилами. — Теперь попробуй отмой! Раньше такого не было.

— Не было, друг мой, — соглашался с ним Можжи.

И оба они вздыхали, догадываясь, кто во всём виноват…

В такие дни им даже не хотелось встречаться с Юлькой, потому что она была — человек. Но это всегда проходило — Можжи и Дуб понимали, что она скорее одна из них.

— Но вы ведь любите мусор, дядя, — удивилась Юлька, когда скробы ей рассказали, как меняется море из-за людей.

— Ну… мусор… — попытался оправдаться Дуб. — Это не то же самое, что мазут! Знаешь ли, я усы целый день стираю!

— Что же поделать, дядя… А корабли? Чем-то надо жертвовать ради прогресса, — ответила Юлька просто. — Другое дело, что мусор можно было бы не бросать. Я вот — никогда, я даже подбираю его за другими и расфасовываю, как надо.

— Ну… мусор… — замямлил Дуб, так любивший, как все остальные скробы, захламить чем-нибудь сломанным дом.

— Это тоже нехорошо, — наконец-то вмешался Можжи.

Они втроём сидели на пляже в закрытом кафе. Оттуда можно было наблюдать за всей бухтой, забравшись на перила размером со стол. 

— А где же мне искать мебель в гостиную, если что? — буркнул Дуб.

— На ярмарке, друг мой. Есть много кресел, которые лучше, чем твоё сдутое колесо.

— Ярмарки! Книги! Терпеть не могу. Гораздо интереснее — мусор!

— Так вы ничем не отличаетесь от людей, дядя. Чтобы перестали выкидывать, должен кто-то перестать подбирать…

— Но ты-то у нас подбираешь тоже!

Юлька, кажется, рассердилась.

— Так это другое, дядя! Вы что! — воскликнула она горячо.

И у них с Дубом завязался тот спор, который, бывало, завязывался, если не существовало правильного ответа. 

Можжи больше не говорил. Через трубочку он потягивал какао из термоса и наблюдал за спокойным морем, отливающим бирюзой. В чёрных горах водорослей и мазута поблёскивала чешуя…

* * *

Так Юлька, Можжи и Дуб сидели на перилах, и все, кто смотрел на них сзади, с набережной, могли подумать, что в кафе просто висит фотография: море, девочка и еноты, закутанные в шарфы.

Вот так люди умеют плавать на кораблях, мусорить и вешать настоящее море в раму (как и настоящих людей).

Наводнение

Из-за бесконечных дождей река выплеснулась из берегов. Это началось постепенно — как и любая из катастроф.

Вначале вода доползла до основания моста, затем — до продуктового магазина, после тронула норку Иво. К счастью, среди ночи Можжи и Дуб услышали, как он взвыл.

— Это точно не ветер, Можжи?

— Нет, что ты, мой друг!

Схватив зонтики, скробы поспешили вниз, поскальзываясь на глине. Их путь подсвечивала звёздная ночь. 

Подбежав к берегу, возле которого росла плакучая ива, скробы нырнули под её длинные ветки и увидели, как старик Иво вытаскивает из норки промокшие вещи.

— У-у-у! — заливался слезами Иво, пока его дом заливался водой.

Можжи и Дуб кинулись помогать. Они смогли вытащить несколько банок варенья и пакеты с гречневой кашей, а ещё — нераспакованные носовые платки. Всё остальное всплыло — и кровать, и столы, и стулья. В норку невозможно было зайти.

Дождь лупил их, как прутья. Иво, Можжи и Дуб стояли и смотрели на наводнение, беспокойно дыша. Поникли усы и уши.

Вдруг Иво схватился за голову и снова протяжно завыл, как ветер:

— У-у-у!

Тогда Можжи предложил, не раздумывая:

— Переночуй у меня, мой друг.

— Пошли, Иво! — вмешался и Дуб.

И они забрали Плакучего Иво на гору, хотя были почти не знакомы и виделись пару раз. Но разве можно было оставить кого-то?..

Придя в норку Можжи, они зажгли лампы и свечи, чтобы уже рассвело (хотя и далеко было до рассвета). За окном бушевало море. Можжи набросил одеяло на Иво, и Дуб заварил всем травяной чай.

— Не переживай, — подбадривали скробы по очереди беднягу Иво, — наводнение закончится, как только закончится дождь!

— Будет солнце, Иво!

— Мы спасли твои носовые платки!

— У-у-у!

Иво сжался в кресле, будто бы в нём утонул. На его бровях, похожих на гусениц, повисли капли дождя, как слёзы. Поникли длинные волосы, напоминающие ветви ивы.

— У-у-у… — подвывал он каждый раз, когда делал глоток. — У-у-у!

— Остаться у тебя, Можжи? — шёпотом спросил Дуб.

— Я справлюсь, мой друг.

И устроив Плакучего Иво в постели, укутав его с головой, друзья распрощались до времени, пока по-настоящему не рассветёт. Можжи, как обычно, помахал Дубу лапой.

Хотя Дубу всё равно было волнительно за него.

Поэтому он всю ночь ворочался с боку на бок и спал очень плохо. И даже выходил иногда на балкон, чтобы прислушаться к слабому «у-у-у»…

* * *

Никак, совершенно, отчаянно, не прекращался дождь в эту ночь.

Клавуня


Дуб подёргал Юльку за штанину. 

— Она ведь не толстая, — смущённо шепнул Дуб ей на ухо.

— Да и не в этом дело, дядя! Хоть толстая, хоть худая, хоть дылда, хоть лилипут — разве она не имеет на это права? С какой стати другим её обзывать?

Можжи тем временем успокоил Клавуню. Она перестала плакать и с интересом уставилась на него.

— Ох, Юлька! Это же скробы! — воскликнула Клавуня.

Слёзы её вмиг обсохли на розоватых щеках.

— Ага! — сразу приосанилась гордо Юлька. — Это дядя Можжи, а это дядя Дуб. Знаешь, почему?

— Потому что они живут под дубом и можжевеловым кустом?

Можжи и Дуб переглянулись.

— Я же сказала: сообразительная! — просияла Юлька. — Я всех насквозь вижу: и людей, и скробов! Да, дядя Можжи?

— Чуть-чуть.

Так скробы и познакомились с Клавуней — подружкой Юльки, той самой, что живёт у моря и сообщает ей о всех новостях. Клавуня была полновата, с добрым безобидным лицом, блёклыми глазами и волосами. И одета под стать: вся в сером. Такую трудно не замечать!

Можжи и Дуб поделились с ней чаем.

Юлька посадила её на пенёк…

* * *

Пришло время провожать Клавуню домой: нужно было убедиться, что к ней не пристанут опять хулиганы. Юлька, Можжи и Дуб помахали ей на прощанье рукой, а Клавуня помахала в ответ, выглядывая в окно.

Жила она неподалёку от Плакучего Иво. Ближе к скробам и далеко от людей.

— Знаете, дядя, — сказала Юлька на обратном пути. — Имена так правильно подбирают! Вот смотришь на Клавуню и видишь: мягкая, добрая и нежная Клава. Ну можно было бы её Риткой назвать? Или жирной свиньёй?

— Ах!

— Ой!

— А что? — нахмурилась Юлька. — Её ведь так называют, дядя! Вы понимаете? Глупость…

— Это как Георга называют курицей, друг мой.

— Георга, дядя?

— А ты не знакома?

— Это что, капитановский попугай?..

Так Юлька и скробы шли по дорожке от дома Клавуни, разговаривали и возмущались, но шли вперёд. Качались опавшие деревья, пожимали плечами горы — ночью обещали мороз! Море лежало тихо, заснув.

Из кустов неподалёку выглядывали бешеные глаза и хвост.

— Ну где ты, Янка?!

— Иду! Иду!

«Кис-киски»

Стало привычкой что-то жевать, сидя в закрытом кафе и смотря на море.

— Как будто не море, а телевизор, — гладила живот Юлька через лёгкую куртку. — Я надуваюсь уже, как шарик!

Можжи и Дуб — в дождевиках — допивали своё какао.

— У меня ещё есть кис-киски, — сказала Юлька, роясь в кармане.

— Что значит — кис-киски? — не понял Дуб.

— Ты же не носишь в кармане кошку, мой друг? — удивился Можжи.

— Да нет же, дядя… Это ириски. Называются так: «Кис-кис-кис»!

Юлька наконец-то нашла конфеты, достала их из кармана. Ириски действительно назывались вот так.

— Я заклеиваю ими рот, если хочу что-то не то сказать.

— Не то — это как же, мой друг?

— Ну, что не понравится. Мне. А может, кому-то…

— Ох-ох-ох! — напридумывал Дуб.

Они замолчали. Можжи помахал хвостом, высушивая его после дождя. Дуб выжал свои усы — на полу раздулись две лужи.

Юлька не выдержала и сказала сама, как было уже не раз:

— Мне дома и есть не хочется. Одни ириски!

— Почему, Юлька?

— Ну, — помялась она и решилась. — Хотите философию, дядя?

— Давай.

— Для всего требуется нужное место. Даже чтобы хорошенько поесть! Вот я ем, сидя у моря. Мне хорошо-хорошо!

Дуб и Можжи аккуратно переглянулись.

— Дорогая моя подружка… — осмелился Можжи. — Наверное, ириски, как и друзья, созданы для удовольствия.

— Кис-киски, — поправил Дуб и тоже заклеил рот.

— Жизненно, дядя Можжи…

— Спасибо, мой друг!

Юлька вздохнула. Засунула обратно в карман конфеты, не развернув.

Она сказала искренне, откровенно:

— Это хорошо, что с вами я ем, потому что мне хочется, — заблестело море снаружи и у Юльки в глазах — внутри. — Ужасно, дядя, — на самом деле — ужасно! — есть, чтобы только заклеить рот…

Навернулась на берег волна, но не выплеснулась. Зашуршала надрывно галька. 

Чайка вынырнула из воды.

А Юлька спрыгнула с перил и вдруг убежала, как когда-то убежал Дуб.

Ливнище

Казалось, что ливни остались в прошлом, но, наверное, так не бывает в жизни: ничего не уходит совсем навсегда.

Хлынуло так, что прибило к земле: кусты, опавшие листья, людей и скробов. С неба, как осенью, — водопад.

Дуб услышал вой сирены и громкое:

— А-а-а-а!!!

Он опасливо вышел на свой балкончик, держа усы. На море начал поднимать голову смерч, почти как змеюка.

Соснуля стояла под дождём и орала на море, тоже, наверное, вся прибитая. В край.

— А-а-а-а!!!

— Ну и ливнище, мой друг.

Можжи протянул зонтик Дубу, перегнувшись через перила.

— Она же промокнет. Давай — подержи.

— А-а-а-а!!! — надрывалась Соснуля, а смерч пил солёную воду, и рос, и рос.

— Соснуля, ты двинулась? — крикнул взволнованно Дуб.

— Отстань ты, Дубина! Я просто ору!

Вылетела из норки Соснули маленькая Соснулька. Мокрая от дождя (если это, конечно, дождь).

Она перегнулась через перила, как мама, и заорала вовсю:

— А-а-а!!!

Дуб больше не знал, что делать. Он раскрыл над ними большущий зонт — такой, который обычно защищает от солнца.

Но защищает ли он от дождя?..

— А-а-а!!!

— А-а-а-а!!!

— А-а-а!!!

— Можжи, Можжи, они же свихнулись!

— Держи зонтик ровнее, мой друг!

Ливнище барабанил — по крышам, по морю, по мостовой. Змеюка пила солёную воду, держась за свинцовые облака. Она становилась толще и толще — напившись, пойдёт закусывать балконами скробов, Соснулей, Соснулькой и кем-то ещё.

Сирена завыла громче.

Дуб едва смог перекричать:

— Что же это творится, Можжи?

— Мне кажется, во всём виноват клиновый сироп.

(Или Клён.)

* * *

Дуб сам промок, пожалуй, до нитки, но держал зонтик над Соснулей с Соснулькой, пока не прекратился внезапный дождь.

Змеюка рухнула в воду, оторвавшись от облаков.

Ей было, чем поживиться сегодня. Но к счастью, всё обошлось.

Обычный день

Солнце лежало на волнах, словно кошка, свернувшаяся в клубок.

— Холодает, — вздохнул Дуб, наконец, сменив кепочку на тёплую шапку.

После обильных дождей, из-за которых река вышла из берегов, внезапно ударил мороз, что бывало очень-очень редко на юге. Всё превратилось в молчаливое царство из льда. Обледенели дороги — по ним вместо машин теперь ездили редкие пешеходы, боясь упасть. Закрыли школу, отменили работу. Ветки плакучей ивы стали похожи на ветки из хрусталя.

Всё блестело на ярком солнце, сияло, как драгоценные камни. Через пару дней Юлька не вытерпела и добралась до моря. Она шла два часа вместо четверти часа. На ногах у неё были кроссовки с шипами.

На гору она не смогла, конечно, подняться, но кинула камешек в балкончик Можжи, а затем — Дуба.

Скробы выглянули одновременно.

— Здрас-сте, дядя! — помахала она.

— Юлька! Ты как пришла?

— Докатилась!

Улыбка у Юльки была в половину лица.

— У вас есть удочка, дядя? — она помахала пакетом в руках. — Я принесла вам еду… вдруг вы замёрзли и оголодали?

Конечно, это было не так: скробы не зависели от магазинов, хотя иногда и меняли что-нибудь у людей. У них все полки были заняты банками, где хранились овощи, фрукты и плавали орехи в меду. Иногда им только приходилось запасаться мукой — для хлеба, но одной пачки им хватало на целый год.

В общем, они не могли бы оголодать, и всё же — ценили, как Юлька не забывает о них.

Взяв удочку, скробы опустили на леске с балкона пакетик с печеньем. Взамен Юлька повесила свой пакет.

— Поднимайте, дядя! — скомандовала она, дёрнув леску.

— Тебе спустить чашку чая, Юлька?

— Не-а, дядя! У меня есть!

И Юлька достала из рюкзака термос. Пока скробы медленно поднимали её гостинцы к себе на балкон, она присела на камни и стала пить чай с печеньем, внимательно наблюдая, чтобы пакет не сорвался и не улетел.

Голодная чайка тоже сидела неподалёку и следила за этим пакетом.

— На! — поделилась с ней Юлька горсткой печенья. — Не думай об этом — и не кради!

Чайка обрадованно сорвалась со скалы…

Тем временем скробы затянули пакет на балкон. Там, внутри, был свежий батон, кусок сыра и горстка шоколадных конфет. Можжи и Дуб переглянулись.

— Пообедаем, друг мой?

— Давай!

И пока Юлька сидела внизу и наблюдала за тихим блестящим морем, скробы уселись наверху на балконе — и тоже стали пить чай и смотреть куда-то вперёд. Иногда они перекликались:

— Как дела, дядя Дуб?

— Нормально, Юлька!

— А у вас, дядя Можжи?

— Всё хорошо, мой друг!

И слышался треск печенья, щёлканье клювом. Наверное, это чайка прибавляла тихо, обрадованно:

— Чай-чай-чай!

Так, под плеск волн, молчание, дружбу, обычный день подходил к концу… 

(И он был, конечно же, замечательный, как обычно.)

Первый снег

Однажды Дуб проснулся среди ночи и ему показалось, что пошёл первый снег. За окошком ярился ветер, что-то летало.

— Как рано в этом году! — сказал Дуб и снова уснул.

Ведь обычно снег шёл в январе, да и то — один день. От силы, наверное, два.

Дуб храпел, закутавшись в одеяло с русалкой, и его живот поднимался, как будто отдельный — живой. Тихо стояло кресло Георга в углу, сдутые шины молчали под обеденным столом, а на тумбочке спала книга…

На следующий день Дуб вышел из дома и увидел, как на кустах — не снег вовсе, а клочки какой-то бумажки.

— Вот дела! — проворчал Дуб первым делом, как только Можжи впустил его в норку. — Я-то думал, что ночью шёл снег. Так надеялся, что кусты поседели! А это — какой-то мусор!

Можжи любопытно выглянул и посмотрел на куст.

— Ну, милый друг… Ты сам очаровался — и разочаровался тоже!

— Ещё от тебя выслушивать, старый дурень!

— Смотри-ка, это не просто бумажка: здесь есть слова!..

Можжи собрал с куста все клочки, словно белые ягодки, и высыпал их на пол в норе. Дуб отвернулся.

— И что там написано? — не выдержал вскоре он.

— Я ещё не сложил, — откликнулся Можжи.

Дуб покряхтел, но сел на пол рядом, и они начали собирать предложение.

«Боль»

«Боль»
«Большие»

— Здесь что-то повторяется много раз.

В общем, это было не так-то просто: скробы утонули в бумажках. Чуть-чуть пахло морозом, в небе за окном летали озябшие чайки. Можжи налил какао и угостил Дуба печеньем таким же хрустящим и тонким, как первый лёд на горе.

«Большие драконы рождаются»

— Ну, это логично, — добавил Дуб.

— Только вряд ли они рождаются сразу большими, мой друг.

Скробы продолжили соединять. Сочинять.

Пока наконец-то — насочинялись:

«Большие драконы рождаются в маленьких ручейках»

Скробы выпрямились и переглянулись.

— Странное предложение, — буркнул Дуб.

— И вправду, мой друг.

— Как будто вообще бывают какие-то драконы…

— Ну, может быть, где-нибудь…

— Но не тут!

Можжи поправил очки на носу — он не мог уже без них обходиться. Носил их и ночью, и днём.

— Одно, мне кажется, точно, — заметил он.

— Почерк знакомый?

— Не это.

— А что?

Можжи собрал аккуратно записку на лапе. Там — около десяти одинаковых строчек про драконов и про ручьи.

«Большие драконы рождаются в маленьких ручейках»

«Большие драконы рождаются в маленьких ручейках»

«Боль»

«Боль»

«Большие»…

— А то, милый друг, — сказал Можжи тихо, смотря на обрывки фраз. — Наверное, это очень важно. Ведь неважное не повторяют по столько раз.

Колядовать

Юлька выбежала из подъезда, придержав Снегурочке дверь.

Та кокетливо засмеялась, а затем охнула — так Юлька и узнала её.

— А я к тебе, Клавуня!

— Зачем? У вас вон — девятиэтажка!

— А зерно?..

Клавуня показала большие карманы:

— Тут пшено, а тут — конфеты.

— Ха-ха!

Юлькины глаза разблестелись, прямо как самодельная чешуя.

— А ты кто?

— Русалка, — ответила Юлька.

— На селёдку похожа, — пошутила Клавуня.

— Я эти конфеты полгода ела, чтобы столько фантиков насобирать!..

В темноте падал снег, но таял, не сумев долететь до земли. Вечер был фиолетовым, как переспевший инжир, и пах сладко. Солнце на фонарном столбе светило по-зимнему тускло.

Плотную тишину разрывали иногда на кусочки:

— Ха-ха-ха!

— Хи-хи-хи!

— Сыпьте побольше, дядя!

И ватага детей вываливалась на улицу то тут, то там. Разряженные, нарумяненные, все они пели и обсыпали пороги зерном:

— Сеем-сеем, посеваем!

— С Новым годом поздравляем!

И наступала ночь своей мягкой лапой, но никто не ложился спать…

* * *

Клавуня и Юлька прошмыгнули в подъезд. Им навстречу уже спускалась другая толпа ребят.

— Тут — ничего! — важно сообщили они.

— Всё собрали?

— А то!

— Ха-ха-ха!

— Хо-хо-хо!

Русалке и Снегурочке показали фиги. Совсем не те, что растут на фиговых деревьях. Ребятня бросилась убегать, похожая на стайку юрких, неуловимых и мелких рыбок. Их смех разбился о низкое небо и разлетелся по замерзающему двору.

— Айда по гостиницам колядовать! — кто-то крикнул.

И топот ног начал стихать, и стихать, и стихать…

Клавуня и Юлька постояли молча, переминаясь на нижних ступеньках подъезда. Наконец, они переглянулись. Юлькина глаза всё-таки заблестели опять — и заблестела её волшебная чешуя.

— А давай попробуем, а? — предложила она.

— А давай! — согласилась Клавуня.

И девчонки побежали по лестнице вверх несмотря на то, что все конфеты в подъезде были разобраны.

— Ведь не в конфетах вся суть, разве не так?.. — кто-то из них сказал.

А потом, через часик-другой, вышел на улицу с оттопыренными карманами.

Вот такие дела!..

Скробонтуй

Юлька принесла всем подарки — даже Шипуле, которая нет-нет, да помахивала на неё клюкой. Из вредности, конечно же, ведь она притворялась злой.

Дяде Дубу — носочки с русалками, дяде Можжи — конечно же, книгу, всем остальным — по банке варенья.

— С Новым годом! — поздравила Юлька.

— Новый год? — переспросил Дуб.

— А у нас Скробонтуй.

— Чего?..

Можжи и Дуб, обнимая свои подарки, сели на пенёк рядом с Юлькой.

— Скробонтуй. Мы все просыпаемся и обмениваемся барахлом — отдаём то, что не нужно нам, но требуется другому.

— А раньше мы чистили золотое руно, мой друг.

— Че-е-го-о?

Глаза у Юлька загорелись, словно два маяка во тьме.

— Как — золотое руно? Настоящее?

Можжи поспешил Юльку угомонить, пока она не сгорела от восторга и любопытства:

— Это было давно. Сейчас никто и не знает, где оно — это руно.

— Разве не где-нибудь в Кутаиси?

— Кутаиси? — переспросил Дуб.

— Ну, это не так далеко отсюда…

— Нет-нет, милый друг… Руно висело где-то у Болотины.

— Тётя видела золотое руно?!

Юлька почти вскочила и почти убежала к болоту, только Можжи и Дуб схватили её за рюкзак.

— Не видела. Это было очень давно, мой друг! Но говорят, руно висело где-то там, под горой.

— И что, скробы его потеряли, дядя?

— Не знаю. Может, это люди его не нашли, мой друг?..

Юлька села опять на пенёк, успокоилась, но немного. Чуть-чуть! Глаза у неё продолжали гореть, и в них плыли корабли и сияла баранья шкура — точь-в-точь, как в учебниках литературы.

Скробы тем временем распахнули свои норки и стали вытаскивать барахло. Точнее, это у Дуба всё было косое и переломанное, а вот у Можжи — вполне приличные вещи. Там попадались и заварочные чайники, и сервизы, и погоревшие свечки, и конечно, какие-то не новые, но интересные книжки.

Юлька постепенно включилась, потихонечку увлеклась.

Она показывала с пенька:

— Вот это можно Соснульке, дядя.

— И правда!

— А вот это — Одинокому человеку. Он, наверное, очень голодный… и этот шарф, дядя Дуб! И это!..

Но всё же золотое руно не пропадало из Юлькиной головы. И когда начался Скробонтуй, повылезали все остальные скробы, сонные и лохматые, недовольные, как всегда, и когда Шипуля раздарила свои ботинки, а Соснулька облапала все конфеты, зазвучала какая-то ругань («На кой чёрт мне твой чайник, Дубина?! На тебе канделябр — подавись!»), у Юльки перед глазами заплясало опять чудесное:

— Настоящее золотое руно! 

И это было лучше, горячее гораздо праздника. Волнительнее, чем человеческий Новый год!

— Вы представьте: первый снег, всё чисто-белое, а иногда — во льду, серебрится, переливается… И только одно руно — где-нибудь в чаще, золотое, как новое, потому что кто-то ждёт ещё, что за ним приплывёт Ясон.

Ах, дядя! Дядя!..

Кто-то из скробов ждёт и ухаживает, пока остальные забыли и про этого скроба… и про руно!

Может быть?

— Может быть! Почему же!

— Всё возможно в этом мире, мой друг!

Каток

Казалось, такое не бывает на свете, а тут — сбылось! Впервые Чёрное море покрылось льдом. Оно стало похоже на всё вокруг: на дома, на дороги, на горы… 

Якорь теперь торчал не из воды, а из синеватого льда, и на цепи образовались большие-большие сосульки. Такое уже никто не мог пропустить, и к середине дня к набережной (еле-еле) начали подтягиваться все-все. Старушки шли, поддерживая друг друга за локоть. Школьники половину пути катились на пузе, а половину — с визгами шли бочком.

Никто не мог подобраться к морю не на своих ногах — замёрзли даже автомобили.

И Юлька, конечно же, не пропустила чудо — она снова потратила два часа, чтобы добраться до Скряжнической горы.

— Ты не устала, Юлька? — спросил её Дуб.

Они с Можжи тоже спустились к морю. Всё-таки чудо! А как можно чудеса пропускать?..

Юлька, тяжело дыша, скинула рюкзак и плюхнулась сверху.

— Ноги болят — просто ужас, дядя! Мне звонит Клавуня и говорит: «Юлька, море замёрзло, как речка!». И я убежала из дома сразу. Мама мне бутерброд только успела в рюкзак забросить… Хотите, дядя?

— Ну нет, — отказался Дуб, — ешь спокойно свой бутерброд — у нас тоже кое-что с собою имеется.

Можжи услышал его и в доказательство покачал сумкой, которую нёс через плечо.

— С собою имеется? — переспросил Можжи у Дуба чуть позже, когда они уже то ли завтракали, то ли не пойми что. — Звучит так, словно ты читаешь украдкой книги, мой друг…

— Фу-фу-фу!

Юлька подавилась бутербродом, откашлялась, засмеялась. Но сделала вид, что просто, а не над дядей Дубом.

— Я вот только не знаю, на чём покататься… Конечно, здесь нигде не найти коньков — в самом деле, кто катается на коньках на юге, да, дядя?

— Попробуй покататься на ногах, — посоветовал ей Можжи.

— А лёд точно выдержит? — насторожился Дуб.

— Толстый, дядя!

Дуб машинально втянул живот.

Юлька попыталась проткнуть лёд, стуча палкой, бросая камни. Но к счастью, лёд был действительно толстый (а вовсе не дядя Дуб).

— Я не буду заходить далеко! — воскликнула Юлька.

И затем осторожно шагнула: не в воду, а впервые — поверх воды. Скробы наблюдали за ней с берега, любопытно навострив уши. Когда у Юльки получилось чуть прокатиться, они не выдержали и поспешили следом.

Лёд был плотный, мутный, на нём быстро замерзали и ноги, и лапы, но… Когда ещё — вот скажите! — можно походить по морю?

Юлька в восторге каталась туда-сюда. На льду неподалёку с хохотом играли уже и другие дети. Кто-то гонял плоский камешек, словно шайбу, кто-то просто старался не падать, а кто-то упал и валялся, смотря на небо — безоблачное такое (совсем).

Это был вроде скучный денёк в январе.

А вроде, если подумать — никогда такого и не было.

Вот такое вот чудо: каток поверх моря, которое вообще-то не замерзает…

Если только в какой-нибудь сказке.

В каком-нибудь ненастоящем, придуманном январе.

Сон

Русалка что-то подзадержалась в гостях у змеюки. Чтобы не простудиться, они обнимали вулкан и пили очень горячий чай.

Юлька помахала рукой, подплывая.

— Ты чего это? — удивилась русалка.

— Да так — просто!

— Ну, сильна, Юлька!

— Это правда или всё — сон?

Юлька тоже обняла вулкан. Прислушалась — внутри что-то бурлило, словно кипяток в самоваре. Змеюка чмокнул её в знак дружбы, потому что просто любил целоваться. Юлька глупо хихикнула — вспузырилась вокруг вода.

— Какое всё странное, — сказала она русалке.

Русалка вздохнула:

— Ага…

— Чего это ты не уплываешь?

— Да так…

Все помолчали. Змеюка передал Юльке горячую чашку.

— Спасибо, — поблагодарила она. — Какой вы хорошенький…

— Чмок-чмок-чмок.

— Жаль, что здесь нет дяди Можжи и дяди Дуба! Они бы тоже поцеловались!

Все втроём одновременно глотнули чаю. Опять помолчали, подумали.

Стайка рыбок проплыла по небу, как чайки.

Русалка подпёрла щёчку своим кулаком.

— Какое всё похожее под водой, но другое… Это правда или всё-таки сон?

Русалка и змеюка опять не ответили Юльке.

Потом русалка призналась всё же:

— Я подумала, что здесь останусь.

— Как — на совсем?

— До лета, конечно. Я и чемодан разобрала.

Юлька увидела — он валялся между камней раскрытый. Внутри — всякие безделушки (не нужные, а так — для души…)

Вулкан заворчал, разогрелся.

— А это не страшно? — уточнила Юлька.

— Да нет. Я могу путешествовать, если хочу. И не путешествовать, если нет. Почему я должна делать так, как принято, если мне и так хорошо?

— Я про вулкан — он бурлит!

— А-а! — отмахнулась русалка. — Он ведь потухший — ну, так считается. Но потухший — это не умерший ведь совсем.

— А-а-а…

Допили всё-таки чай.

— А ты чего, Юлька? — спросила русалка.

— Мне тоже надо уезжать, а я не хочу.

— Далеко?

— Может быть, навсегда.

— Надолго.

Они вздохнули.

Поплыли вверх стайки из пузырей…

* * *

Юлька обняла русалку, русалка обняла Юльку, они все втроём поцеловались. Змеюка почему-то пустил слезу.

— Чувствительный! — махнула рукой русалка.

— Хорошенький! — повторилась Юлька.

А затем помахала змеюке и русалке рукой. Они улыбнулись.

— Встретимся, ладно?

— Ага! Я надеюсь!

И Юлька начала уплывать. Море вокруг неё растворялось, лопалось, как пузырь. Медузы, мерцая, превращались в звёздочки на потолке. 

Юлька громко и широко зевнула.

«Приснилось, что ли?» 

А может, конечно, и нет.

Кто уж там разберёт, если речь о русалке и Юльке?

Северянин

Как-то раз к Юльке приехал родственник.

— Он северянин, — поделилась она.

Конечно же, Юлька позвала Можжи и Дуба гулять. Гость их увидел и тут же сказал:

— Еноты!

— Это не еноты, дядя, а скробы.

— Хм! 

Юлька не стала ему объяснять. Можжи и Дуб надулись.

Всей компанией они направились к морю. 

— Оно ведь не может не впечатлить вас, ага?..

Пока они шли, сбоку выросла гора Молчунов. Юлька вдохнула, сказала мечтательно:

— Чувствуете, дядя? Пахнет лесом!

Гость принюхался, подняв нос:

— Хм! — сказал хмуро. — Это перегнившие листья!

Дуб и Можжи переглянулись. Теперь уже Юлька нахохлилась, как воробей. Все знали, что так пахнут перегнившие листья, земля и кора деревьев. Все знали, что так пахнет лес — вот этим вот самым, из глубины!..

Разве может быть это какое-то «всего лишь»?

Но гость — северянин.

— Ему не понять, — прошептал Можжи так, чтобы расслышали Юлька и Дуб.

Затем они всё-таки подошли к морю.

— Вот оно, дядя. Смотрите! — воскликнула Юлька довольно.

Море красиво переливалось на солнце, слепило глаза. Низко летали чайки. Рыбаки и рыбачки, как всегда, сидели на пирсе. Сказка, картинка, словно ненастоящая жизнь!

«Замечательно!» — вдохнула Юлька, закрыв глаза.

Ведь всё это было одновременно и внутри, и снаружи. Юлька была из этого сплетена.

Гость тем временем постоял, потрогал гальку мыском ботинка, посмотрел на гору, где живут скробы, на гору, где живут молчуны, на волны зеленоватого цвета.

И сказал многозначительно:

— Хм!

— Дядя, это же море! — попыталась объяснить ему Юлька.

— Море — и что? Всю жизнь только и слышу: море то, море это, юг — это не то, что север… А море-то просто — большая лужа!

У Юльки опустились, наконец, руки. Она села на забытый с лета лежак, наблюдая, как гость скучает, ботинки зарыв в песок.

Скробы присели рядом.

Задумались.

— Смотри, как интересно, мой друг, — просиял неожиданно Можжи. — Выходит, что для кого-то море — это большая лужа, а для кого-то — целая жизнь.

— Он просто дурак, — буркнула Юлька обидчиво.

— Он просто другой.

— И всё же — не очень вежливый, — добавил Дуб, потому что его тоже очень задело, как сказали о море.

Хотя Можжи, конечно, был в главном прав: гость потому и называется гостем, что он не может до конца всё почувствовать и понять.

В конце концов, он ведь не дома…

Ага?

Барахло

После шторма на пляже всегда оставался мусор. Целые магазины обуви, украшений, бутылок! Торговые ряды старой мебели и солнцезащитных очков! Море выплёвывало стволы сосен, уже без коры, обглоданные волной неизведанные корабли, водоросли в жемчужных серёжках. Диваны и стулья, сдутые шины, хоккейные клюшки и ожерелья. Серебряные! Золотые! Потерянные навсегда!..

В общем, это время очень любили скробы.

Всё своё барахло они приобретали здесь.

* * *

Как только заканчивался такой вот шторм, Скряжническая гора просыпалась, потягивалась. Растворялись все дверки, и скробы выходили на пляж. Они оглядывались лениво, зевая, кто-то почёсывал ухо, а кто-то живот. А потом начинали ходить, смотря себе под ноги, и искать, и искать, и искать…

Что искать? Почему? Откуда?

Были это весточки из дальних стран?

Например, записка от Ясона и аргонавтов:

«Мы застряли немного в пробке, но скоро будем!»

Или просьба Одинокого человека:

«Пожалуйста, пришлите мне ещё одного человека… и шарф!»

Или хотя бы карта:

«Йо-хо-хо! Тысяча банок варенья!» — конечно же, с пиратского корабля.

А может, скробы искали нужные, необходимые каждому вещи. Для кого-то старые, но новые для…

В общем, как это сложно! Будь это книга, писательница бы сказала:

«Соснуля поволокла в норку полку, на которой, конечно же, не должны были стоять никакие книги; эту полку она пристроила между своей кроватью и кроватью Соснульки, чтобы вскоре захламить криками о былом.

Хурмуля тем временем откопала себе одеяло и застелила всю норку от балкончика до двери: у неё было столько предметов, что тошно было на них смотреть. Так тошно, так жутко, так невыносимо, что Хурмуля после этого часто высовывалась из норы, чтобы кого-нибудь оскорбить!

Совсем-даже-не-злая Шипуля набила нору ботинками, подошвами и шнурками. Ведь каждый год она готовила не только компот на всех…

Ну, а Клён насобирал пузырёчков вдоволь — зелёных, оранжевых, красных и синих. Заглянешь в его норку под клёном и ненароком ослепнешь — так переливается вокруг это стекло! Его нора — это ледяная пещера, где по протокам течёт сироп!

В общем, скробы запаслись самым необходимым (даже если это обыкновенное барахло, мой друг).

Ничего не взял только Можжи.

И почти ничего не взял только Дуб».

Так сказала бы писательница, будь это какая-то книга…

Но как жаль, что это — настоящая жизнь!

Костёр

Есть кое-что, удивляющее редких приезжих зимой — это костры у моря. Конечно, это обыкновенное дело для скробов, молчунов и южан, а вот всякие северяне охают и гуляют подальше, а может быть, вообще не выходят из своих гостевых домов.

— Ой! — восклицают они. — Это опасно!

«И почему?» — удивляются Юлька, Можжи и Дуб.

Они, конечно же, не боятся костров — они даже помогают их жечь и таскают из леса шишки. Собираясь вечерами у моря, устраиваясь на лежаках, они то смотрят, как убирают коряги с пляжа, то сами несут водоросли в костёр…

* * *

Темнело, в небо летели искры, похожие на светлячков. Лицу было жарко, а спинам — холодно.

— Как интересно, дядя! Отвернулась — изо рта уже пар, как облако. Пар, как шарик! Отошла — и не греет совсем!..

— Зима, — коротко отвечал Можжи.

И ещё короче отвечал Дуб:

— Угу!

Он напоминал старого филина, который живёт рядом с Юлькой — прямо в городе, а не в лесу. Хотя кто уж тут разберёт, где начинается лес, а где кончается этот город?..

Всё ведь не так на юге. Всё-всё!

Юлька сидела на почерневшей коряге, вытянув ноги к костру. Можжи и Дуб жарили хлеб на палках. Дворники подметали не улицы, а подметали море и пляж (что гораздо, конечно же, интереснее). Волны разбивались о пирс и долетали иногда до щёк.

В такие моменты казалось, что нет ничего прекрасней на свете, чем костёр, запах водорослей, шумящее рядом море и неторопливые разговоры («шу-шу-шу»).

— Зима тоже может быть тёплой, дядя!

Ведь главное — тепло не снаружи, а где-то внутри, мой друг.

Дома

Иногда Можжи просыпался среди ночи и смотрел в потолок. В такие моменты его норка становилась теснее. Едва теплился огонёк свечи.

Вокруг были полки с книгами, на маленькой кухне — пах свежий, остывший пирог. Он был накрыт полотенцем и дожидался утра, как и Можжи.

Тихо, темно, тоскливо. Такой вот состарившийся уют.

«Дела…» — вздыхал Можжи, глядя в окно, на небо, где спокойно плыла луна.

Якорь держал её, но из последних сил.

«Ничего не шумит… Ничего!».

Можжи опять смотрел в потолок. Затем — на книги, прочитанные и нет (осталось совсем чуть-чуть!)

У радио, которое стрекочет, как сотня цикад, — фотографии. Оттуда и на него посмотрели: Юлька, Болотина и Дуб.

Можжи опять вздохнул. На потолке закружились какие-то тени, похожие на стаю каркающих ворон.

Наверное, гаснет свеча.

Наконец!

«Эх!» — Можжи закрыл глаза и попытался снова уснуть, не дожидаясь последних глав.

Может быть, потому что зима?

Может быть.

Может быть…

* * *

Луна вовремя остановилась и прекратила плыть. Натянутая цепь опустилась обратно в воду.

Мостик

Юлька, Можжи и Дуб сидели на перилах закрытого кафе. Неподалёку ветер трепал забытый кем-то, развёрнутый зонт.

— Дядя, я тут прочитала, что море — это мостик между мирами! — сказала Юлька.

Она вообще была очень болтливая в этот раз.

— Это как? — спросил Дуб.

— Ну, например, я уйду куда-то, а вы сможете войти в море и всё равно пообщаться со мной. Я вас как будто услышу. Понятно?

— Вроде как из другого мира? — уточнил Можжи.

— Ага!

— А если ты оттуда что-нибудь скажешь?

— Наверное, и вы меня услышите, дядя…

— Абсурд, — для приличия ляпнул Дуб.

Они помолчали, понюхали воздух, поболтали ногами над водорослевой горой.

— Я думаю, этот мостик висячий, — снова лопнула Юлька.

— Как наш, у горы Молчунов? — улыбнулся Можжи.

— Ага! Как качели!

— Но ты же сказала — море. Ничегошеньки не пойму… — буркнул Дуб.

Юлька спрыгнула, утонула в горе, показалась опять, стряхнув водоросли с одежды.

— Вот смотрите, — начала объяснять она, — вы представьте, что перед глазами, вот это всё — это только начало моста. Большое! Середина и конец — за горизонтом! И море, как мостик, качает. Потому оно и штормит.

— Ничего его не качает — лежит на месте, — фыркнул Дуб.

— Ну дядя!

— Я понял, что ты хочешь сказать, мой друг.

Можжи и вправду понял — это было видно по его взгляду. Он стал смотреть на море чуть-чуть по-другому. Или это оно вдруг стало другим?..

Юлька забралась на перила обратно, пыхтя. Уселась. Дуб налил ей ещё какао, потому что у Юльки покраснели обе щеки.

— Но ты ведь не собираешься? — спросил её аккуратно Можжи.

— Куда?

— В другой мир.

Юлька задумалась. Отказалась внезапно от чашки, обидев Дуба. А потом наконец призналась, что беспокоило её так давно.

— Ну как вам сказать, дядя… В другой, наверное, не собираюсь, но родители говорят, что мы собираемся переезжать.

— Далеко?

— В этой жизни.

— Вот это да…

— Это — да, мой друг!..

— Очень уж близко, дядя. Моя жизнь — на этой стороне моста.

И Юлька достала из кармана кис-киску и залепила рот. Больше скробы от неё ничего не добились. Хотя и не старались, ведь, честно: друзья — не о том, не о том!

— Скажет, когда захочет.

— Если захочет, мой друг!

Продолжало качаться море, как мостик…

(Уж лучше б оно походило на суп!)

Чёрная собака

— Ко мне приходит собака, — призналась как-то раз Болотина.

Можжи и Дуб перестали пить чай, отставив в сторону чашки.

— Какая собака?

— Чёрная.

— Да нет — откуда? — уточнил Дуб.

Болотина глубоко вздохнула, снова подпёрла кулаком щёку.

— Не знаю, — сказала она. — Просто приходит. Уже давно. Мне кажется, с тех пор, как я вытащила из кармана болото.

Можжи и Дуб вежливо промолчали. Опустили глаза.

Было непринято вспоминать, что когда-то Болотина была другой. Как бы она не менялась, Можжи и Дуб договорились, что принимают её такой, как есть.

— Может быть, это собака капитана?

— Маленькая такая, — припомнил Дуб.

Болотина закинула в себя шоколадку.

— Не-е, — протянула она. — Эта большая. Тихая.

— Ты подружилась с ней? — спросил Можжи.

Болотина пожала плечами.

— Мне некуда от неё подеваться — пришлось! Надо же как-то…

— Ну, она не кусает хотя бы?

— Да нет. Смирно пока сидит.

— Хорошо.

Можжи и Дуб наконец-то снова взялись за чашки.

— Не волнуйся, подружка, — заметил Можжи, — в конце концов, она не нырнёт в болото, чтобы к тебе добраться.

— И ты всегда можешь уйти на дно.

— Этого-то я и боюсь, — призналась Болотина со вздохом. — Этого-то я и боюсь больше… А не саму собаку.

Просто так!..

Ноют деревья, стонут и кланяются почти до земли — такая зима!

Безутешная! Громкая!

Повалились деревья в лесу, с чьей-то крыши сорвался шифер. Всех людей проветривало насквозь.

— Б-р-р! — озябла Юлька в огромной куртке.

Но всё равно пришла.

— Это от Клавуни, это — от меня, — вывернула она карманы.

В одном — шоколадка, в другом — другая.

— За что?

— Просто так, дядя! Это, конечно же, просто так!..

Дунул ветер, заскрипели петли на дверце в норку. Ни Можжи, ни Дуб не смогли пригласить Юльку домой.

«Вот, наверное, для чего норки должны быть больше — не для себя, не для!..»

— Ничего себе — повалило! — заметила Юлька, ткнув пальцем.

Это рухнула сосна над норкой Соснули. Большая такая сосна… Она валялась, корни уставив вверх.

— Как жалко!.. Я раньше думала, дядя, что под землёй такое же дерево, что и над.

— Интересно, мой друг!

— И похоже, — заметил Дуб.

Юлька и Можжи с изумлением на него посмотрели.

— А чего? — смутился Дуб тут же и погладил свои усы.

Юлька ляпнула честно:

— Дядя Дуб читает книги.

— Чего-о-о?!

— Это заметно, мой друг.

* * *

Юлька ушла. Она ни за чем не приходила. Она — просто так…

Просто так!

Когда её шапочка пропала из виду у подножья горы, Можжи глянул на Дуба, но не серьёзно:

— Сколько книг ты уже прочитал? — улыбнулся он.

Дуб обиделся и хлопнул дверью в нору.

— Нисколько! — крикнул он очень сердито.

Но Можжи не поверил ему, а только натянул капюшон на уши и побежал под свой можжевеловый куст.

Кит по имени Юдо

— О, кит!

— А кто это? — указала туда же Юлька.

— Юдо.

— Кто-кто?

Можжи снова опустил очки, снова уткнулся в книгу.

Дуб пояснил за него:

— Он всегда здесь зимой проплывает. Тоже — на юг.

— Я впервые такого вижу!

У Юльки, как обычно, засияли глаза. Она подскочила, достала из сумки фотоаппарат, начала увеличивать картинку, словно смотря в подзорную трубу.

— Ничего себе — Юдо! Разве это, дядя, не кит?

— Как его, Можжи?

— Чудо-рыба Юдо-кит.

Юлька перестала крутить объектив.

— Чудо-юдо рыба-кит, дядя?

— Нет-нет. Это другое, мой друг.

— Это кит, и его зовут Юдо. Нам русалка сказала так.

Юлька похлопала глазами — поверила, но не до конца.

— Как-то всё… перемешалось, — тихо сказала она, снова смотря через видоискатель на большого кита. — Ну у него и усищи, дядя!

— Русалки хватаются за них и хохочут.

— А ещё у него на спине гора надувных матрасов, кругов и мячей!

— Ты думаешь, куда всё улетает от отдыхающих?

— Как куда — в Турцию! — заявила на это Юлька.

— Нет — улетает к Юдо.

— Нечего себе, дядя! Ого!..

Юлька ещё полюбовалась на кита. Разглядела на спине у него карусели.

— Катает русалок, утопленников… и одиноких людей, — пояснил снова Можжи.

И действительно, человечек на горизонте причалил к киту (или наоборот). Он начал крутиться на каруселях. 

— Он теперь выглядит не таким одиноким, дядя! — воскликнула Юлька. — Как же я не замечала таких вещей?..

— Зато ты замечаешь теперь. Не всем так везёт, мой друг…

Совершенно, совсем не всем!

Юлька, Можжи и Дуб сидели на пляже, по очереди рассматривая кита по имени Юдо и улыбающихся, счастливых одиноких людей.

Не прекращали вертеться аттракционы.

Улетел в Турцию какой-то надувной круг.

Понимание

— А сколько вам лет, дядя Можжи?

— Сто одиннадцать.

У Юльки упал бутерброд (вареньем, конечно же, вниз).

— Ничего себе!

Клавуня и Юлька переглянулись. Они сидели у можжевельника, подложив под себя школьные рюкзаки, Можжи качался в кресле, а Дуб приволок бревно.

Такой вот странненький день рождения.

— Это же сколько вы видели, дядя! — воскликнула Юлька.

— Я долго просто смотрел, мой друг.

— А вам сколько лет? — вмешалась Клавуня.

Дуб уже сбился со счёта, поэтому глянул на Можжи. Обычно он запоминал такие вот вещи.

— Он немного помладше — всего лет на десять, — и вправду припомнил Можжи.

— Всего?..

Клавуня и Юлька снова переглянулись.

— Интересно как, дядя… Для вас — это всего, а для людей много.

Юлька поглядела грустно на бутерброд. Клавуня заметила это и отдала ей свой — от большого не тела, а души.

— Не так уж и много, — сказала она вдруг. — Знаете, дядя Можжи и дядя Дуб… Иногда мне кажется, у меня слишком длинная жизнь. Мне бы и половинки её хватило.

— Как это, друг мой?

— Ну, вот так. Я постарела быстрее, чем выросла. Ох, бывает такое на свете? Не знаю, как у других.

Все задумались. Даже Дуб.

Чайки слетелись на бутерброд с малиновым вареньем. Они, вроде как, тоже теперь были на дне рождения Можжи.

— Наверное, бывает, — заметила Юлька. — Мне кажется, я понимаю, о чём ты говоришь.

— Ох, правда?

— Ага!

— А ты понимаешь, как это — хотеть домой, даже если ты дома?

Юлька вся вытянулась от удивления, вылупила глаза:

— И ты понимаешь?

— Да, иногда!

Девчонки почему-то расхохотались. Теперь уже переглянулись Можжи и Дуб.

— Ты понимаешь, о чём они, Можжи?

— Мне кажется, до чего-то и я не постарел, мой друг…

Клавуня и Юлька продолжили искать совпадения. Чайки прыгали вокруг них, доедая бутерброд. Не было ни торта, ни подарков, ни гостей.

Но казалось, это был очень хороший день рождения.

Кто живёт?

Бывали зимой тихие-тихие дни у моря. Чаще, конечно, штормило… Но иногда море сворачивалось и спало.

Юлька забралась на гору в один из таких вот дней.

— Книжку, вот, прочитала, — сказала она, когда Дуб открыл свою дверцу и испугался.

— Чего это ты — сегодня?

— Книжка хорошая, дядя. Пойдёмте пить чай, ага?

Дуб затянул домашний халат потуже. Он хотел, конечно же, отказаться, но почему-то ответил:

— Да.

Юлька, сверкнув глазами, убежала в сторону норки Можжи.

Минут через пятнадцать все трое, как было летом и осенью, сидели на пенёчке и пили горячий чай.

— Ну ладно — Можжи, а я-то зачем? — буркнул из вредности Дуб.

— Так вам и читать не надо, — успокоила его румяная Юлька. — Я вам всё сама перескажу, дядя.

Можжи завязал шарфиком уши — он хотел и сам прочитать эту книжку, а Юлька затароторила. Её слова почти можно было увидеть — такие напряжённые, сильные, яркие они были в бесцветной зимней тиши.

— Всё, я рассказала.

Можжи опустил шарфик обратно на шею.

— Как тебе, милый друг? — спросил он любопытно.

— Какая-то носатая ересь.

— Ну дядя!

— Но интересная. Так. Слегка.

Дуб сказал это, чтобы не расстраивать Юльку и не предавать самого себя.

Хотя, если честно, какое же это предательство, если ты признаёшь, что когда-то бывал не прав?..

Не ерунда

Друзей прервали — кто-то проворно закашлял.

Юлька, Можжи и Дуб подняли к небу глаза. Там — деревья, кости деревьев. Росчерки карандаша.

— Кхе-кхе-кхе!

— Может быть, это Соснуля?

— Да не похоже что-то…

Откуда-то закурился дымок.

Юлька, Можжи и Дуб проследили глазами, поймав эту струйку, как путеводную нить.

Они поняли, разглядели:

— Кхе-кхе-кхе, — прокашлялся дымоход Соснулиной норки.

Юлька заулыбалась:

— Живой, дядя! — воскликнула она озорно.

— Живой.

— Как живой, — буркнул Дуб.

Друзья успокоились. Снова уткнулись в горячие чашки чая и сухофрукты в кульке.

Пролетело над деревьями что-то такое, как птица. Как чайка, быть может, сытое и…

— Живое.

— Похоже.

— Ну-ну…

Свистнул ветер — так свистел Черномор, когда плясали русалки, провожая летний сезон. Может быть, это — он?..

(Может, он.)

Книга внезапно открылась — как обычно, на интересном месте.

У Юльки опять в глазах — светлячки:

— Живая, дядя!

— Ещё бы!

— Ага…

Кто-то может сказать, конечно, глядя на Юльку и скробов, что они просто пьют чай и страдают сказочной ерундой…

А кто-то скажет, наверное, что умение видеть — это, конечно же, сказочно.

Но вовсе не ерунда.

Почта!

Тук-тук!

Тук-тук!

Бам-бам-бам!

Дуб поморщился и открыл глаза. Стрелки часов указывали на полдень.

— Кто там в такую рань? — разозлился Дуб и выбрался из-под одеяла.

На пороге стояла ворона. Вместо косы у нее была сумочка через плечо.

— Да уж, да уж, — прокаркала она, глядя на Дуба сверху вниз, хотя и была вполовину ниже. — Что ж, что ж…

— Ты за мной? — не понял Дуб.

— Пф-ф-ф! — выразилась ворона. — Вот ещё. Недорос до сих пор!

— А что же?

— Посылка тебе.

— Посылка? — удивился Дуб.

— Я подрабатываю, — призналась ворона. — Такое время: недостаточно одной профессии! Держи.

Ворона сунула клюв в сумку, достала пакет. Дуб взял его в лапы (опасливо).

— А где же голубь? — спросил он, подозревая.

— Я за него, — ответила ворона.

А затем распушила крылья и взлетела на сук.

— Ты… это…

— Чего ещё? — недовольно откликнулась ворона.

— Не залетай к Можжи. Лучше мне отдай — а я передам, если что…

— Пф-ф-ф! — словно сдулась ворона.

И оттолкнулась от ветки, пропадая в полутёмном, рассветном небе.

Дуб выдохнул. Он зашёл в норку, открыл пакет. Двумя пальцами вытащил журнал, на котором было написано: «Нэшнл Джеографик». С обложки на него посмотрела Крабинда, кокетливо сдвинув шляпку.

Заголовок: «Удивительные еноты!»

«Можжи бы точно захохотал!»

Даже тучи идут на ветер

Юлька поднималась на гору, несмотря на шквалистый ветер.

Несмотря на гнущиеся деревья.

И несмотря на шум.

Вокруг всё жужжало, как моторная лодка, и выло, словно голодный волк.

Но Юлька всё равно поднималась на гору.

Её красная шапка была как знамя (и конечно же, как язык).

Все видели её издалека и считали, что она — отражение Одинокого человека (а может, наоборот).

— Я доберусь! Но не назло, а просто!

Выглянули из норок Можжи и Дуб.

— Юлька!

— Юлька!

Им пришлось выудить из норки верёвку и кинуть её, как спасательный круг. Юлька вцепилась в неё:

— Ха-ха-ха!

Когда она, наконец, взобралась на вершину, присела на отсыревший пенёк, Можжи и Дуб спросили:

— Что же ты, Юлька? Разве ты не боишься?

— Боюсь!

Горели на пляже костры, горели они в сердце у Юльки — тоже. Отражались в глазах огнём.

— Даже тучи, бывает, идут на ветер! — сказала она, раскрасневшись. — Так почему бы и мне, собственно, не сходить?..

Электрификация

Сон для неё был похож на море.

Пока нельзя было купаться, Юлька спала. Ныряла в свои волшебные русалочьи сновидения. Там они ели бутерброды с малиновым вареньем, пока гостеприимный змеюка подливал из вулкана чай.

Вокруг плавали, светились медузы, поэтому было не так темно.

— А ты знаешь, почему они светятся? — спросила однажды русалка.

Юлька не знала.

— И почему?

— Потому что русалки их заколдовали! Ха-ха!

Медузы, продолжая светиться, начали танцевать.

— Как это так? А в школе…

— Чушь — твоя школа! — рассердилась русалка. — Я ведь это умею сама — смотри!

Русалка подманила пальцем одну из медуз, коснулась. Та выключилась, как ночник.

— Ну, видишь?

Русалка коснулась ещё раз — медуза опять поплыла и снова затанцевала, светясь.

— Да?.. Правда?.. — удивилась искренне Юлька.

— А ты что думала?

— Ну-у…

— Как же русалкам плавать по дну? Ничего же не видно, ведь море — Чёрное! Пришлось проводить… как её? Электрификацию.

— Электрификацию… — задумчиво повторила Юлька, ни капельки не поняв.

Змеюка дружелюбно протянул Юльке ещё один бутерброд. Опять замолчали, любуясь танцующими фонарями. Медузы опускали и поднимали юбчонки. Светились, кружились, хихикали. Далеко-далеко, по небу, проплыла лодка. Дно илистое и в ракушках.

Если бы кто-то только сказал, что так красиво на дне! Но Юльке почему-то всегда говорили:

«Не ныряй глубоко!»

«Не заплывай за буйки!»

«Не думай!»

Но как же? Скажите мне — как же?

Разве на поверхности только жизнь?..

* * *

Юлька всё-таки не стерпела. Пока русалка и змей целовались, она украдкой коснулась одной из медуз.

«Ах, погасла!»

И Юлька нехотя открыла глаза.

Пока! Пока!

Тридцатого февраля кончалась зима.

Можжи и Дуб выглянули с балкона, собираясь провожать день. В ясном небе поёжился месяц, промёрзший, наверное, до костей.

Самолёт расчерчивал небо и касался его заботливо, нежно.

— Интересно, а люди знают, что они — на луне?..

— Для людей не всё так очевидно, мой друг.

Над чёрными волнами кружились голодные чайки. Пролетела моторная лодка, прожужжала, пропрыгала. Туча из чаек потянулась за ней: из лодки бросали рыбу.

— Какие добрые!

Теперь чайки, может быть, не умрут.

Туча росла и росла, поднимались всё волны, самолёт прошёлся по месяцу, как по тропинке в лесу.

— Можжи, там человек. Может, позвать кого?

— Кто же ходит за гору в такую погоду?

— Ещё немного, и море слижет его волной.

Но ничего: Можжи и Дуб проследили, чтобы и человек вернулся домой. Даже если, наверное, не хотел — ведь за гору уходят в шторм, чтобы, наверное, не вернуться…

Приближался закат. Часики тикали в норке Можжи.

Тик-тик-тик!

Так-так-так!

Накормлены чайки, спасён человек от волн, море из чёрного — в тёмно-синий, а самолёт…

Не застрял на луне, как бывает, ведь время его не пришло.

Можжи и Дуб вздохнули спокойно. Всё-таки хорошо, когда ты смотришь со стороны!

Видишь всё, как картину, как фотокарточку и кино.

— Пока! — крикнул Можжи кому-то.

— Пока! — поддержал его Дуб.

И пока!

— Мы встречаем весну, мой друг!

Предыдущая работа:

Том и Дом

Следующая работа:

Ни слова о Сатеник
comments powered by HyperComments