Портфолио → сказки → Скряжническая гора

сентября 2018 года

Скряжническая гора

Введение

Скробы жили у моря и были похожи на полулюдей, а больше – на полуенотов. Они выскребали норки прямо в горе и ставили у входа скрипучие дверцы. И всё же главная их особенность была в том, что скробы – скряги, каких поискать! Ещё не родился на свете скроб, готовый спустить свои деньги на что-нибудь новенькое.

В норках у них было полно барахла: треногие стулья, диваны с клочками набивки (то тут, то там!), выцветшие игрушки, в серванте – сколотые тарелки; только книжек у скробов не было – издревле повелось. Неприлично было знать что-то, чего не знает сосед, так что как ни крути: если садишься читать, то непременно становишься неприличным.

Скробов никто не трогал, но никто и не жаловал: больно вредный народец! Жили они себе подле людей, а на их гору никто никогда не ходил, между собой называя её «Скряжническая». В общем, это и был его дом – дом скроба по имени Дуб.

Лето

Скроб по имени Дуб

Дуб жил на этой горе уже полсотни лет, но ещё не совсем состарился. У него по земле волочилось два толстых уса, поседевший до белизны неповоротливый хвост, а иногда — даже ноги, если Дуб утомился или вдруг приболел. А вот когда он был мальчишкой, то любил совать любопытный нос в щели и незакрытые дверцы, но с возрастом переменился: теперь всё любопытное само нет-нет да заглядывало к нему.

Такова житейская мудрость скробов: «Не шевели понапрасну лапой, если кто-то шевелится за тебя». Поэтому Дубу лишь оставалось пить чай возле норки и ждать, когда приключения сами отыщут его.

Звали его в честь того дерева, что росло прямо над входом в его нору, и чем старше скроб становился, тем сильнее походил на этот свой дуб: он подсыхал и покрывался морщинами, как-то скукоживался день ото дня и всё чаще собирался отдать кому-нибудь душу. Правда, такую мелкую никто и не брал.

Дуб выяснил это одним ясным вечером, когда задремал на балконе под крики чаек и плеск невысоких волн.

Приснилась ему родная гора. Похожая на большого ежа, она носом нюхала море, а сосновые иглы пушила к восходящему лету. Ряд норок выходил балконами прямо на берег, и чем выше располагался балкон, тем ниже было у скроба сословие. У людей говорят: «пробиться наверх», а вот у скробов вся знать образуется, лишь скатившись.

Дуб увидел себя со стороны спящим на самом высоком балконе, а рядом на перилах примостилась ворона.

— Кыш! — шикнул на неё испуганно Дуб.

Ворона хлопнула глазом, и Дуб вдруг заметил, что под крылом она держит заточенную косу. У той лезвие светилось на солнце, словно один сплошной блик.

Ворона каркнула недовольно:

— М-да! — и попрыгала на одном месте, как бы раздумывая. — Как тут что-нибудь забирать, коли нет ничего?

Затем она одной задней лапой ощупала скроба с пяточек до ушей, а души — не нашла.

— Кажется, она затерялась в карманце, — робко подсказал Дуб.

Смерть — а это была она — оглянулась и снова каркнула:

— На такую мелкую — ещё и замахиваться? Не заслужил!

В целом, она понапрасну тоже не шевелилась. И улетела потом, оставив Дуба в недоумении. 

* * *

С тех пор Дуб знал точно, из первых уст, что душа его ничего не стоит, а значит — жить ему ещё много лет (пока она не возрастёт в цене).

Можжи

Был у старого Дуба такой же старый знакомый: ещё со школьной скамьи. Его полное имя было чересчур длинным, потому что норка ютилась под можжевеловым кустом, и Дуб привык звать его просто, по-дружески: Можжи.

У этого скроба с некоторых пор поехала крыша: он стал читать книги. Дуб застал однажды его в креслице возле норки, в котором он качался и перечитывал Пушкина.

— Боже правый! — ужаснулся Дуб и схватился за голову. — Такое неприличие у всех на виду!

Даже если бы Можжи снял вдруг штаны, это было бы не так скверно, как чтение во дворе.

Дуб попытался выхватить книгу, но Можжи поправил очки и спокойно сказал:

— Мой уважаемый друг.

— Что?

— Я имею полное право сойти с ума в таком возрасте, как у меня.

— Сойти с ума — это мягко сказано, Можжи!

Но Можжи лишь отмахнулся от Дуба:

— Лучше послушай, — предложил он. — «Мой дядя самых честных правил…»

Дуб заткнул уши и с тех пор не пытался вразумить друга. В конце концов, он был прав… Даже Дуб начинал задумываться о книгах, ведь смерть отказалась забрать его, а время надо было куда-то девать.

И всё же он поворачивал обратно домой каждый раз, если видел Можжи в креслице у норы.

Бывало, что они выбирались на ярмарку к людям. Очень часто Можжи приносил оттуда под мышкой свёрток, но Дуб опасался спрашивать, что уж такое Можжи купил. Свёртки были прямоугольные, и Дуб с печалью догадывался — и упорно не говорил. Пока не случилось однажды так, что друзья поругались. Можжи пришёл к Дубу на день рождения, как и все остальные, но если соседи-скробы надарили Дубу прекрасного старого барахла, то Можжи приволок новую книгу. Их-то он и скупал, должно быть, на ярмарке.

Дуб рассвирепел:

— Даже Болотина не опустилась до такого! — закричал он, швыряя подарок на пол.

— Так она и без того на дне, — спокойно возразил ему Можжи.

— Ты хочешь меня унизить!

— Я был бы не прочь возвысить…

Но Дуб уже вытолкал Можжи за дверь.

После этого — честное слово! — Дуб не разговаривал с Можжи месяц, и только тоска по дружбе свела их вместе опять. И всё равно каждый раз, когда они направлялись на ярмарку, Дуб сварливо напоминал:

— Надеюсь, сегодня мы обойдёмся без этих подарочков, Можжи!

А Можжи лукаво улыбался и говорил в ответ:

— Ну, как знать, милый друг. Как знать!

И таскал всё же в дом разные книги, полагая, что Дуб совсем не догадывается об этом.

Такой уж он и был — этот мечтательный старый Можжи!

Русалки

Можжи порой выходил к морю. С собой он брал стульчик и широкополую шляпу.

— Что, опять пошёл думать? — подтрунивал над ним Дуб.

— Мечтать, — откликался Можжи. — Мечтать!

И улыбался загадочной светлой улыбкой.

«Чтение делает из него скроба, которого я не знаю», — печалился Дуб и приглядывал за Можжи с балкона, как бы чего не вышло.

— Смотри-ка! — крикнул Можжи однажды, когда солнце уже скрылось за горизонтом и выглянула луна. — Там косяк из русалок!

Дуб взял в руки бинокль и пригляделся:

— Рыба какая-то, а не русалки!

— Они почти здесь! Спустись лучше и посмотри!

Можжи помахал косяку своей шляпой, но Дуб решил не спускаться (и не шевелить понапрасну лапой).

«Даже если русалки, то и пускай — они здесь каждое лето резвятся!».

И всё же он слегка позавидовал, когда к Можжи действительно подплыла стайка девиц. Их волосы и хвосты блестели, словно сделанные из луны…

Русалки похихикали, подарили Можжи колье из ракушек, почесали его за ухом. Он вернулся на гору довольный и даже принёс для Дуба волшебную чешую.

— Возьми, — сказал он, — загадай что-нибудь сокровенное.

Дуб вначале артачился, но после чешуйку взял:

— Хочу что-нибудь в карманце! — сказал он, перемалывая её в чашку.

— Душу? — спросил его Можжи.

— Вот ещё: душу! Лучше бы интересного барахла!

И Дуб выпил всю чашку залпом, а Можжи вздохнул огорчённо — и никогда не узнал, что Дуб его обманул.

«Душу побольше мне и поценнее, — загадал Дуб, пока проглатывал волшебную чешую. — И чтобы блестела, как хвосты у русалок и как луна!»

Ведь Дуб не терял надежды, а значит, оставалось одно — набраться терпения и подождать хорошенько!

Болотина

— Слушай, Дуб, — позвал как-то Можжи. — Ты не получал весточку от Болотины?

— Не получал с самого дня рождения!

Тут-то они и решили, что стоит сходить на болото и проверить, не засосало ли Болотину опять на дно.

Обычно они собирали корзину в дорогу (туда они клали фруктовый пирог, варенье и шоколад — всё то, что любила поесть Болотина), затем спускались с горы и шли тропинкой между берёз. Здесь, посреди маленького болотца, окружённая морошкой и голубикой, лежала Болотина. Она была вся зелёная, патлатая, и рука её вечно упиралась в щёку — скробы решили давно, что она, пожалуй, туда вросла.

— Привет, Болотина! — махал ей Можжи издалека.

Болотина вздыхала громко в ответ.

Иногда она говорила, что ей надоело болото, что ей по душе тайм-менеджмент, оптимизм и здоровый образ жизни, но она так к нему приросла, что уже и забыла, где кончалась она, а где начиналось болото. 

— Но ты не сдавайся, — утешал её Можжи по старой дружбе.

— И не шевели понапрасну лапой, — советовал Дуб.

— Хорошо, — вздыхала опять Болотина, и ряска текла у неё из носа. — Шевелиться для меня — это только быстрее сдохнуть!

И всё же Болотина опускалась на дно — с каждым годом всё чаще и чаще.

— Что там нового? — интересовался Можжи, когда они приходили.

— Только пиявки, — отвечала Болотина, заглатывая пирог.

И потом они разговаривали о пустяках, в основном — о прочитанных книгах, так что Дуб отворачивался и разглядывал небо, а Можжи и Болотина обсуждали свои непотребства.

«Это Можжи её заразил», — сетовал Дуб.

А когда наступал момент расставания, Болотина говорила уныло:

— Спасибо.

И даже:

— Приходите ещё.

Но всё же понапрасну не шевелилась — только допивала остывший чай.

Возвращаясь с пустой корзиной, Можжи обычно грустил:

— А ведь когда-то её болото помещалось в карманчик!

Дуб вытаскивал репейник из длинных усов и замечал:

— Все мы растём: кто-то вверх, а кто-то и вниз.

— Или вглубь, — вставлял Можжи.

— А может, и вглубь.

И они шли обратно на гору, думая о своём...

Так случилось и в этот раз.

Ночь

Ночь была душной. За окном всё время гремело.

Дуб, как обычно, не мог уснуть.

«Вот непогода!» — сетовал он.

И ворочался на своей скрипучей кровати, как маленькая юла. Так было долго — и Дуб понял, что прикорнул, только когда проснулся: его разбудили крики. Дуб сразу обо всём догадался: попал кто-то в шторм. Скроб попытался выбежать на балкон, но там уже бесновался ветер — и грозил его унести.

«Ох, какая неудача!»

И всё же Дуб слышал, как кто-то кричал и плакал, и впервые за долгое время не смог поступить, как надо — и шевельнул понапрасну лапой. Более того: Дуб схватил с вешалки плащ и понёсся вниз по горе, словно какой-то мальчишка.

Он бежал, держа в каждой лапе по усу. Шевелились макушки деревьев, ухал где-то неприветливо филин. Сквозь кроны деревьев показалась луна — и она проводила Дуба до моря. Там она висела, тускло светясь, будто старый ночник в комнате Дуба. Море пенилось и сливалась с небом: не горело ни звёздочки.

И всё же Дуб разглядел на камнях человека — это плакала девочка.

— Эй! — позвал он. — Не реви!

— Кто здесь? — спросила она сквозь всхлипы. — Я уже промокла до нитки!

— Просто иди сюда!

Девочка выпрямилась, едва не соскользнула обратно в море, но всё же смогла добраться до места, где ждал её молча Дуб.

— Здесь есть тропинка, — сказал он, — по ней можно подняться в гору.

Блеснуло несколько молний, волны начали подбираться к ногам.

— Давай поскорее! — поторопил девочку Дуб.

И они всё же успели забраться наверх прежде, чем их затопило и унесло.

Где-то похихикали игриво русалки — им хорошо было в шторм.

«Конечно, для них это просто качели!» — подумал сварливо Дуб.

— Тебя как зовут?

— Юлька, — ответила девочка.

С неё текла морская вода, и она сама походила слегка на русалку.

— И чего же ты ходишь здесь по ночам?

— Потому что я Юлька, — ответила девочка просто. — Юлька — от слова «юла». Наверное.

И когда они дошли до норы, Дуб вынес фонарик, два своих одеяла (Юльке они только на плечи), термос и сказал ей смущённо:

— В гости ты ко мне не зайдёшь.

— Не влезу?

— Не влезешь.

Юлька выпила чай залпом и немного обсохла.

— У меня лодка разбилась о камни, когда стало смеркаться. Я пошла домой по кромке воды — и вот, разыгрался шторм.

— Наверное, тебя ищут?

— Наверное.

Дуб и сам не понял, когда сказал:

— Давай я тебя провожу.

«Вот ещё! Что на меня нашло?»

Но то ли ночь была такой странной, то ли у Юльки — испуганные глаза, но Дуб проводил её до деревни, несмотря на принципы скробов.

— Ты только не говори, что я тебе помог, — попросил он Юльку на прощание. — Стыдно!

Юлька наконец улыбнулась, хотя и не поняла.

Она помахала Дубу рукой и побежала по улице: в деревне кто-то её искал.

А Дуб снова поднялся на гору, весь взмокший, уставший от добрых дел, лёг под оставшееся одеяло — и уснул, едва коснувшись подушки.

Проходила эта странная ночь. Шумели за окном волны.

И у Дуба что-то менялось внутри.

Утро

Можжи пришёл к Дубу на завтрак и застал его спящим в постели. Дело нехитрое: скробы любили валяться, тем более, в такую погодку, так что Можжи поставил на огонь турку с кофе и ничего не подумал про это.

А потом пригляделся: Дуб спал не в пижаме, а в промокшем плаще. Что-то здесь было не так, как надо, и Можжи это обрадовало.

— Эй! — позвал он. — Просыпайся! Где это ты шатался всю ночь?

Дуб перевернулся с бока на бок.

— Я не всю ночь — всего половину, — ответил он.

— Ого!

Можжи поставил чашку Дубу под нос, взял без спросу печенье и сел, как обычно, в кресло-качалку. Брызги волн долетали до той стороны окна.

Можжи пил кофе, отведя интеллигентно пальчик, и смотрел сквозь очки на Дуба. 

— Ну подумаешь — прогулялся, — проворчал Дуб, проснувшись.

— Далеко?

— Просто до моря.

— А-а-а, — протянул догадливо Можжи, — мне всё снилось, будто кто-то кричал!

Дуб принялся упираться:

— Никого там и не было! Вот ещё: вставать среди ночи…

— Да-да, точно, часа где-то в два или три! — подхватил Можжи.

— Около четырёх, — поправил Дуб машинально и покраснел. — Не было там никого! Мне не спалось — вот и спустился на шторм поглядеть.

Они замолчали. Было понятно, что Можжи не верит в сказки (хотя и читает их).

Завывал тихо ветер, накрапывал дождик, бесилось море. Дуб сидел в кровати и пил кофе, Можжи — качался в кресле, и когда завтрак был окончен, поднялся и пошёл к двери.

— Это был человек или кто-то? — спросил на пороге Можжи.

Дуб задумался, а потом ответил смущённо:

— Это была Юлька.

Словно это многое могло объяснить.

Но Можжи всё понял.

— Ах, Юлька! — вздохнул он и раскрыл зонтик над головой, а потом — еле вылез из норки. — Я должен был и сам догадаться!

Ведь нельзя жить на горе и не знать про Юльку, вечно попадающую в неприятности!

И Можжи ушёл, полоская свой длинный хвост в лужах. Он был очень доволен и, может быть, даже счастлив.

(Не то что смущённый и сонный Дуб).

Близкий родственник

Однажды Можжи отправился на пляж и уговорил Дуба пойти с собой.

Они спустили корзину с едой под балконы, разложили полотенце на плоском камне и раскрыли свой яркий зонт.

Июньский день был солнечным, море походило на шёлковую простынку.

Можжи погрузился с головой в книгу, а Дуб пережёвывал фрукты, не думая ни о чём.

Всё бы ничего, да только фрукты быстро исчезли. Дуб покосился на Можжи, но тот витал в облаках и совсем забыл о еде.

«Наверное, я сам их все съел», — решил про себя Дуб.

И принялся за конфеты.

Он брал их по одной, слушал плеск волн, пережёвывал, чуть вздыхал — и снова тянулся лапой в корзину. Но и тут вдруг ему стали попадаться фантики, а не конфеты.

— Можжи! — возмутился Дуб.

— Что?

— Разве ты ешь конфеты?

— Я — и конфеты! — воскликнул Можжи. — Я просто здесь сижу и читаю!

«Как же много я ем!», — опять удивился Дуб.

И закинул конфету в рот.

И ещё одну.

И ещё.

А потом снова пошли: фантики-фантики-фантики…

Дуб пошевелил своей лапой в корзине — и ухватился вдруг за лапу чью-то ещё.

«Ага! — подумал Дуб. — Вот и попался врунишка!»

— Ах ты, Можжи! Обманываешь старика!

— Что такое опять?

— Я держу тебя за лапу, а ты даже не признаёшься!

Можжи положил на колени книгу и вытянул обе лапы вперёд:

— За какую из них ты меня держишь, старый безмозглый Дуб?

Но не успел Дуб ничему удивиться, как лапа в корзинке пошевелилась, и Дуб наконец догадался о том, куда исчезли конфеты.

— Ого, Можжи! — воскликнул он, взглянув за корзинку. — У нас тут воришка!

Можжи тоже привстал и глянул:

— Какой же это воришка! — начал он, но тут енот, схватив напоследок горсть фантиков, бросился наутек. Отбежав от скробов подальше, он начал искать в обертках конфеты и брать их тонкими пальчиками, прежде чем сунуть в рот.

Он сидел, любопытно глядя на Можжи и Дуба, а те любопытно глядели в ответ.

— Какой же это воришка! — продолжил всё-таки Можжи.

— А кто же он?

— Наш близкий родственник.

Дуб согласился, но пододвинул корзинку поближе.

— Может, и так, Можжи… Может, и так! Но хоть близкий, хоть дальний — енотам плохо от шоколадных конфет.

Можжи понял его верно и улыбнулся.

— А нам — нет, — договорил он.

— А нам — нет.

Ведь скробы, конечно, похожи собой на енотов, но и всё человеческое им не чуждо.

* * *

Так Можжи и Дуб просидели у моря почти до заката.

А енот унёс всю корзину к себе в кусты.

Дальний родственник

Пригожие деньки не заканчивались.

Можжи вытаскивал Дуба из норки чаще обычного:

— Пока не начались июньские грозы! — тянул он Дуба за воротник.

И они сидели у моря с утра до вечера, болтали, молчали, смотрели на тихую гладь воды.

Пока однажды не блеснуло что-то в волне.

Не успел Дуб опомниться, как русалка вынырнула на камень.

— Здравствуй-здравствуй!

— Привет! — поздоровался Можжи.

Дуб почувствовал себя третьим лишним и ничего не сказал.

— Ты что-то ищешь? — продолжил Можжи, отложив на колени книгу.

— Кого-то, — сказала русалка.

— Кого?

— Из океана приплыл ко мне родственник.

— О!

— И потерялся.

Можжи искренне удивился, а Дуб опять ничего не сказал.

— Он же не знает, каковы тихие воды! — вздохнула русалка, обмахиваясь хвостом. — Океан вечно бурлит и сбивает с пути: боюсь, он слишком привык сбиваться. Приплыл в тихое море — и растерялся…

— Как он выглядит? — участливо спросил Можжи.

— Такой… — невнятно описала русалка.

— Какой?

— Ну, с хвостом.

— Хорошо, — согласился Можжи и наконец-то вспомнил о Дубе: — поможем высматривать его с берега, друг мой?

— Я и без того вечно куда-то смотрю.

— Спасибо! — поблагодарила русалка, сползая в воду.

— Это я тебе должен — за чешую…

Можжи помахал ей лапой, русалка нырнула, а Дуб сообразил, кому обязан за волшебство, которое ещё не случилось.

После этого русалка то и дело появлялась где-то неподалёку. Дуб и Можжи выглядывали её родственника, приставив лапы ко лбу. Иногда они ходили туда-сюда вдоль берега, думая, что это поможет.

В конце концов, когда наступил вечер, а скробы засобирались домой, показался из моря дельфин. У него был диковинный гребень, которого Дуб никогда не встречал.

— Эй, русалка! — крикнул он, не подумав. — Не его ли ты ищешь?

Русалка вынырнула у горизонта, а через минуту — уже словила дельфина.

— Как же вы заплутали! — донеслось до Можжи и Дуба.

И русалка захохотала, видимо, от облегчения.

— Ничего себе родственник, — сказал Дуб, глядя, как русалка и дельфин уплывают рядом друг с другом.

— Наверное, дальний, — предположил Можжи.

И они постояли ещё немного, наблюдая за исчезающим в море солнцем, за хвостами, выныривающими из воды, и за тем, как бывают непохожи члены одной семьи.

Подул северный ветерок.

Якорь

Это случилось в полночь: исчезла с неба луна.

Такое бывало в июне, когда небо заплывало ковром из туч. Дуб выглянул с балкона, но увидел одну черноту, словно окунулся в корзинку с шелковицей.

«Плохо будет, если Юлька вздумает появиться», — машинально подумал Дуб.

И вдруг услышал, как внизу, прямо на пляже, кто-то шуршит камнями. Дуб хотел уже испугаться (вдруг Юлька иль дикий зверь?), но потом распознал знакомое «шурх».

«Чего это он вылез в такую темень?» — озадачился Дуб.

Несколько ярких звёзд выглянуло из-за туч и осветило фигуру Можжи. Он шёл вдоль пляжа, как будто бы одинокий, и было заметно, как топорщится его ус.

«Видно, спал».

А Можжи, не зная, что за ним наблюдают, шёл вдоль берега, пока не наткнулся на якорь. Тот стоял на одном месте уже много лет, зарывшись в песок, и бока его поржавели, а длинная цепь утонула в воде.

Никто из скробов не знал, с какого он корабля. Говорили, что его вообще притащили русалки, поэтому он изредка светится в темноте. И всё же якорь стал частью пляжа, как камни, песок и ракушки.

Всё ещё не догадываясь, что же задумал Можжи, Дуб приставил бинокль к глазам. Можжи вёл себя странно, даже учитывая все его ненормальные штучки: очистив цепь от водорослей, он стал аккуратно тянуть её, и тянуть, и тянуть, пока на берегу не возникла горка в три раза больше него.

— Фух! — выдохнул он.

А Дуб и не подозревал, что цепь эта такая длинная.

Но ему предстояло удивиться опять: стоило Можжи справиться с цепью, как он покряхтел от натуги, куда-то приметился, а затем бросил её в небо — и замер, ожидая, что будет потом. И когда потом наступило, Дуб опустил бинокль просто от удивления: выкатилась луна. Она была месяцем, острым и тонким, и цепь обхватила один из её концов.

Можжи потрогал якорь: он крепко сидел в земле.

— Теперь ты не уплывёшь в тучи, — услышал Дуб голос Можжи. — Свети на небе, как положено, до утра!

И Можжи замер, постоял под луной мечтательно, словно какой-то поэт, повдыхал запах моря и только потом побрёл по пляжу обратно — должно быть, в норку.

Всё ещё топорщился его ус, а хвост переворачивал мелкие камни.

«Шурх-шурх-шурх», — слышал Дуб, не придя до сих пор в себя...

* * *

Поздно ночью, забравшись в кровать, всё ещё не веря своим глазам, Дуб громко сказал:

— Дочитался!

И не смог в эту ночь заснуть.

Георг

— Можжи!

— А?

— Зайди ко мне на минутку!

И Дуб снова исчез в норе.

— Смотри, — сказал он, когда Можжи послушался и пришёл.

— Куда?

— Вон туда же… Туда!

И тогда Можжи увидел большущего попугая, сидевшего в кресле-качалке. Оно было ему как раз, и попугай качался туда-сюда, как будто бы так и надо.

— Полундра! — поприветствовал он.

Можжи снял шляпу и поклонился.

— Кто это, друг мой? — спросил он растерянно, таращась на птицу.

— Понятия не имею, — признался Дуб. — Только он залетел сегодня утром и решил, кажется, здесь остаться…

— Ого! — восхитился Можжи.

— Полундра! — выкрикнул опять попугай.

Скробы переглянулись. Не то чтобы они не любили гостей, но всё же предпочитали быть с ними знакомы. Хотя Можжи был в этом куда попроще — всё из-за чтения книг.

Поэтому он первым прокашлялся и сказал:

— Друг мой любезный!

— Георг, — важно представился попугай, — благородных кровей.

И протянул Можжи когтистую лапу. С волнением, но Можжи её пожал.

— Друг мой Георг! — продолжил вежливо он.

— Георг, — подтвердил попугай.

— Что привело тебя к нам, дивная птица?

— Полундра!

— Может, мы чем-то тебе полезны?

— Полундра!

— Какой ужас, всё утро это твердит! — схватился за уши Дуб.

Попугай продолжил смотреть на них пристально и качаться туда-сюда.

Можжи подвинулся к Дубу и прошептал:

— Видимо, не особо он что понимает.

— Ничегошеньки не понимает, — согласился Дуб.

— Значит, нам нужно самим узнать, откуда он прилетел.

Но как это сделать, скробы не имели понятия. Они, конечно, покормили попугая печеньем, рассказали ему о себе, попытались разговорить его хорошенько, но попугай всё твердил и твердил: «Полундра!» и «Георг — благородных кровей!».

За несколько часов скробы устали, словно трудились весь этот день.

— Можжи, — не вытерпел Дуб, когда кончились все запасы печенья, — может, я поживу пока у тебя?

И так бы, наверное, и случилось, если бы на горизонте не показался корабль. Он был чуть больше яхты, деревянный, как в старину, и за рулём стоял капитан — бородатый и загорелый.

Стоило ему высадиться на берег, как скробы замахали ему с балкона:

— Эй!

— Эй!

— Это ваш попугай?

Так всё и решилось. Вместе с креслом-качалкой скробы вытащили попугая из норки, а затем спустили прямиком к морю. Он не сопротивлялся, а получал удовольствие: блестели его глаза.

— Полундра! — вскричал он и взлетел на плечо капитана.

— А мы всё думали, откуда он взялся, — задыхаясь, объяснил капитану Дуб. — Важная птица — этот Георг!

— Какой Георг? — не понял капитан, поправляя свой кипенно-белый китель, которым он, наверное, в тайне гордился.

— Этот Георг, — пояснил скромно Можжи, указывая на попугая.

Тогда капитан зычно расхохотался:

— Да какой же это Георг!

Попугай тут же вмешался:

— Георг, — повторил он, — благородных кровей…

— Это Жора — портовая курица!

Попугай сразу надулся, как шарик, встопорщил перья и отвернулся от капитана: видно, он был не согласен с ним.

— Не знаю, чего ему не так, — поделился со скробами капитан. — На корабле — любимчик, имя вполне ничего… А он заучил себе: Георг да Георг! Ещё и сбегать удумал!

Можжи и Дуб потоптались на месте, не зная, что и сказать. Им стало понятно, отчего убегал Георг (но они уже отдали его капитану).

Как бы там ни было, они распрощались. Капитан сказал скробам спасибо, они разрешили Георгу иногда прилетать, и лишь напоследок Можжи всё же вмешался:

— Берегите его! — посоветовал он капитану. — И не называйте, пожалуйста, курицей.

— Курица — разве плохо? — удивился капитан искренне.

Можжи сделался ещё деликатнее и сказал:

— Совсем нет, если ты курица. Другое дело, если ты попугай. Попугаев лучше называть попугаями — тогда они не будут сбегать с корабля.

Капитан снова расхохотался, блеснула на солнце его борода…

* * *

Скробы не стали дожидаться, пока отплывёт корабль. Они обернулись домой, пошли по тропинке в гору, немного обиженные на мир.

Им обоим казалось, что не надо было отдавать попугая.

— Может быть, он ещё прилетит, — сказал Можжи грустно.

— Какие странные люди! — заметил Дуб.

И они поднимались, по очереди неся кресло, поднимались всё выше и выше — и думали о своём.

Чтение

Дуб проснулся от воя сирены.

— Кажется, это смерч.

Такое бывало, если от неба до моря протягивалась труба. Она вертелась, крутилась, ходила вдоль горизонта и порою сталкивалась с такой же трубой. Изредка у скробов сносило балконы: наверное, раз в десять лет и не чаще.

Дуб выпутался из одеяла и глянул в окно: действительно, от неба к воде уже протянулась тёмно-серая нитка. Море волновалось и билось о скалы.

— Всё-таки не очень хорошо скатываться, — проговорил Дуб, приглядываясь к балконам внизу. — Даже если это престижно.

После этого он решил сходить к Можжи, потому что пережидать смерч вместе было спокойнее, чем одному.

Взяв свой погнутый зонтик, термос и одеяло, он вышел из норки, пробежал по горе, едва не взлетая от ветра, а когда оказался у Можжи, то понял: его заждались.

— Проходи-проходи, — сказал Можжи, обвязанный фартуком, — самое время, чтобы испечь пирог.

— Вот это погодка для пирогов! — по привычке укорил Дуб, а потом спросил: — как думаешь, смоет деревню на этот раз?

Завыла вторая сирена, а значит, в бухте начался сильный шторм.

Можжи зашторил окно поплотнее, чтобы не пугаться двух смерчей, которые выросли и стали кружиться по морю, словно танцуя.

— Даже если смоет, то лишь немножко: их рынок да пару гостиниц, в которых сейчас никто не живёт.

— Значит, ярмарку нам не скоро видать!

— Не видать… Но давай всё же — о пироге!

Ветер свистел, волны бились, словно стучали в балконы скробов и просили открыть, а Можжи и Дуб катали тесто банками из-под варенья, взбивали крем, разогревали духовку и пили чай из термоса, что принёс с собой Дуб.

— Знаешь, ты сейчас всё испортишь, друг мой, — сказал Можжи, увидев, как у Дуба трясутся лапы от всех его треволнений. — Давай я доделаю сам, а ты почитаешь мне вслух.

— Я? — возмутился Дуб. — Почитаю? С ума сошёл, Можжи!

Но Можжи подсунул ему старую книгу.

— Ты же не забыл, как читать, правда? — уточнил он.

— Не забыл, но не буду!

Тут смерч подошёл к берегу и выдернул несколько кустов у скалы.

Дуб вцепился в книгу, как в спасательный круг, забрался под своё одеяло на кровати у Можжи, и чтобы не слушать, не видеть и не признавать — начал читать.

— Громче! — попросил его Можжи. — На кухне не очень слышно!

И Дуб зачитал громко, иногда переходя на крик, так, что исчезал ветер, стихали волны, пропадала сирена:

— Но в сильных горестях, как и при сильных бурях, пропасть лежит между двумя гребнями волн; Дантес ужаснулся позорной смерти и вдруг перешел от отчаяния к неутолимой жажде свободы и жизни…

И они просидели до самого вечера, читая Дюма, поедая пирог и специально говоря громче, чем было нужно — чтобы перекрикивать шторм.

После этого Дубу пришлось признаться, что чтение может спасти.

(И его).

Буль-буль-буль

Пришла весточка от Болотины. В ней значилось: «Собираюсь уйти на дно. Приходите прощаться!».

Дуб показал весточку Можжи — тот глубоко вздохнул.

— Друг мой, и мы ведь не можем помочь, — сказал он.

— Не можем, — подтвердил Дуб, не готовый шевелить лапой.

— Давай хотя бы принесём ей спасательный круг: вдруг Болотина задержится на какое-то время, прежде чем совсем утонуть?

Так и решили: Можжи сбегал в деревню к людям, чтобы купить спасательный круг, Дуб тем временем собрал корзину еды, и они отправились провожать Болотину, видимо, глубоко занырнувшую вглубь себя, а заодно и болота.

Действительно, когда скробы пришли, Болотина уже погрузилась настолько, что не могла говорить — только булькать.

— Привет, дорогая подружка! — поздоровался Можжи.

— Буль-буль-буль.

— Мы пришли тебя проводить.

Дуб тем временем кинул в болото круг и попал прямо на голову Болотине.

— Буль-буль-буль?

— Это чтобы тебе держаться, если не захочешь уйти на дно.

— По крайней мере, пока мы здесь, — уточнил Можжи, устраиваясь на пикник. — Ведь это неприлично — уходить вглубь прямо у нас на глазах!

И как обычно, скробы расселись, выпили чаю, рассказали Болотине все новости, а Дуб даже осмелел — и сказал про Дюма. В глазах Болотины что-то мелькнуло (радость или, может быть, интерес), но быстро померкло.

— Буль-буль-буль, — слабо сказала она.

Скробы поняли, что здесь не поможет спасательный круг. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих: такая печальная правда.

Можжи и Дуб лишь могли наблюдать со стороны, как уходит на дно Болотина. Они оставили ей то, что долго хранится (шоколад, банку варенья, сгущёнку), положили это у кромки воды.

— Если что — выныривай перекусить, — посоветовал Дуб.

— Буль-буль.

— Мы будем приходить к тебе, даже если ты — глубоко.

— Буль-буль-буль...

Вот и пришло время прощаться: скробы его не очень любили. Они просто сняли свои шляпы, смотря на уходящую Болотину, будто на уходящий под воду корабль.

Напоследок Можжи успел выкрикнуть ей:

— Думай об этом не как о болоте, а как о море! В море всегда приятней тонуть!

— Буль-буль-буль! — в последний раз ответила Болотина и… сгинула.

— Теперь уже не увидим её до осени, — сказал Можжи.

Они отправились домой, а Дуб спросил его любопытно:

— Откуда ты знаешь, где приятней тонуть? Разве ты когда-то тонул?

— Нет, — ответил Можжи с улыбкой. — Но Болотине станет легче, если она подумает, что не одна.

Дуб поразмышлял немного, но всё же понял. Видимо, он стал умнее, потому что прочитал целую книгу (в тот день, когда у Можжи пекли пирог).

Он обернулся, посмотрел на болото и пожелал про себя:

«Хорошего!».

А ещё: «Возвращайся, Болотина, мы будем ждать!».

И ушёл следом за Можжи на гору, где уже начинало темнеть.


Хорошо!

Юлька прикатила на самокате. На лбу у неё был фонарик, хотя еще не особо стемнело.

Можжи подошёл к ней, а Дуб остался у моря.

— Эй! — позвала его девочка. — Привет, дядя Дуб!

Можжи улыбнулся чуть-чуть виновато — это он сказал, как Дуба зовут.

Юлька бросила самокат под горой:

— Хочешь пойти с нами в пещеру? — предложила она.

— Зачем? — удивился Дуб.

— Туда заносит приливом рыбок.

Можжи надел свою шляпу и сложил вещи в корзину. Начало чуть-чуть холодать.

— Нет, я не пойду, — поёжился Дуб.

— Не иди.

— Жалко, дядя! — вставила всё же Юлька.

И глаза её заблестели, как тогда, в шторм, но теперь не от страха, а как будто бы от приключений, что ожидают её.

— Не пойду, — повторил Дуб, совсем не понимая ни Юльку, ни Можжи.

— Тогда захвати мою корзину с собой.

И Можжи ушёл следом за Юлькой, немного не поспевая, поскальзываясь на гальке, но всё же — ушёл и оставил Дуба.

Так что Дуб ещё долго сидел на камешке и старался не смотреть вслед. Пещера была не так уж и далеко. Юлька и Можжи долго там копошились, пока в море не село солнце. Они бегали, что-то носили в руках, Юлькин фонарик разрезал сумерки, как разрезает их свет маяка.

В конце концов, Дуб собрался, пошёл домой, а оказался у самой пещеры.

— Там немного осталось, — сказала ему Юлька.

Дуб посмотрел на её сложенные ладошки: в них дышала маленькая рыбка.

Ещё несколько рыбок плавало под ногами (разноцветные, как леденцы).

— Поможешь нам, Дуб?

И когда они закончили переносить рыбок в море, пускать их, махать на прощание, всё вокруг совсем потемнело, а луна засияла ярче. Обратно скробы и девочка шли молча под светом звёзд.

— Хорошо! — улыбалась Юлька.

— Хорошо, — соглашался Можжи.

И Дуб смотрел на мокрые лапы, словно всё ещё чувствовал, как трепещет в них чья-то жизнь.

А потом Юлькин фонарик замигал и погас.

— Хорошо! — вырвалось наконец-то у Дуба.

— Чего же хорошего? Теперь это какое-то барахло…

— В самый раз!

И Юлька посмотрела на Дуба чуть-чуть удивленно, поставила у подножья горы корзину, встала на самокат, обернулась на деревню с горящими окнами и фонарями, подумала.

— Ну, я поехала! — сообщила она.

А потом вдруг подарила Дубу фонарь.

И он снова подумал, взяв его мокрыми лапами, разноцветными, как те рыбки, сияющими, как их чешуя, как луна: «Хорошо».

«Это всё — хорошо!»

Соснуля

Из-за влияния Можжи остальные скробы начали говорить, что Дуб тоже того — ненормальный.

Даже соседка Соснуля, которая знала Дуба со школьной скамьи, стала обходить норку Дуба чуть-чуть стороной. Это если она вообще выходила когда-то.

Обычно она говорила:

— Я со сна, слышишь? В смысле, сплю много.

— А я думал — дерево, — вставлял Можжи, если был рядом.

— Сплю много — и прекращать пока что не собираюсь.

И Дуб обычно видел её с балкона (Соснуля по сословию выше, а значит, живёт под Дубом). Она не шевелила и пальцем: с утра до ночи могла спать на шезлонге и не повернуться.

Дуб изредка наливал ей из лейки чай прямо в стакан или рот…

Норка Соснули, конечно, была у сосны, и круглый год они были колючими (сосна и Соснуля).

Как-то раз Можжи читал на балконе у Дуба и выронил книгу.

Она шлёпнула Соснулю по голове. Та не проснулась, а засунула книгу под уши.

— Если заметит, то будет ругаться до осени. Прохода тебе не даст.

Дуб и Можжи переглянулись, потому что подумали об одном.

И вот, они нашли в барахле Дуба поломанную удочку, проверили леску, а потом — спустили к Соснуле ржавый крючок.

— А цеплять за что? — спохватился Дуб.

— Там есть дырочка в корешке… Дай-ка я!

Можжи взял удочку и примерился. Соснуля тем временем сладко спала.

— Книгу погрызли мыши, — сказал тихо Можжи, вдевая крючок. — Я сейчас дёрну, а ты попытайся её словить.

— Хорошо.

Ничего не подозревающая Соснуля почесала за ухом.

Можжи дёрнул удочку на себя.

«Бум!» — стукнулась голова Соснули о голый шезлонг.

— Держи, Дуб!

«Бум!» — стукнулась книга между глаз у Соснули.

— Ай! — вскрикнула Соснуля на этот раз и вскочила. — Это что — книга?

И она посмотрела наверх, на Дуба (Можжи запутался в удочке и упал).

— Бешеный старикашка! — заорала она. — Совсем свихнулся!

Дуб скромно, но всё же ответил:

— Я просто проверил, насколько опасны книги…

— Ах ты старый безмозглый Дуб!

И Соснуля бросила книгу вверх, со всех сил размахнувшись. Книга попала Дубу как раз между глаз, раскрыла страницы и, кажется, улетела на юг. Или в море.

Раздался всё-таки плеск воды.

После этого Дуб побаивался встретить Соснулю, всю неделю ходил с пластырем на голове, а ещё — стал известен уже основательно, точно, как ещё один сумасшедший скроб на горе.

Тот скроб, что читает втихую книги.

И который, возможно, не спит с утра до утра.  


Дерево

В отличие от других, Можжи и Дуб часто ходили на ярмарки. Остальные скробы собирали всё барахло на пляже, всякий мусор, который выносит на берег море, но Можжи всегда хотел что-то такое, что нельзя найти просто так. В основном, это книги.

И Дуб ходил вместе с ним.

Расплачивались они то вареньем, то джемом, то собранными грибами — в общем, всем тем, что давала гора. И когда приходила пора закрывать банки, Можжи напоминал об этом каждые пять минут, чтобы расшевелить недовольного Дуба.

— Ты ведь не купишь себе старое покрывало, если не закроешь сейчас айву, — говорил он.

— Хорошо.

И в один из июльских дней (наконец) Дуб и Можжи пошли к айвовому дереву. Оно всегда стояло под горой, а в этот раз, к разочарованию скробов, всё загнулось и не дало плодов.

— Да уж, — вздохнул Дуб, словно его обидели.

— Ничего, — спокойно ответил Можжи, — я знаю, где можно найти ещё одно дерево.

— Хм!

И всё-таки Дуб снова пошёл за Можжи. Светило жаркое солнце, у подножья горы уже не было густой и прохладной тени, а ещё — громко стрекотали цикады. Дуб и Можжи шли, обняв каждый свою корзинку. Пахло соснами и травой.

— Вон, смотри! — показал Можжи.

Дуб посмотрел:

— Действительно, дерево, — кивнул он. — Только оно за забором, Можжи!

— Я наблюдаю за ним уже много лет — никто плоды не снимает, они только гниют.

И прежде чем Дуб согласился, Можжи уже забрался на забор и наклонил через него одну толстую ветку.

— Давай поскорее, ну!

Так они поступали, когда учились в школе: без спроса ели яблоки, груши, если могли, конечно, до них достать.

Дуб от такого отвык, но всё же помог Можжи наполнить обе корзины.

Его толстые усы сильно мешали, и Дуб связал их у себя за спиной. Раньше было не так! Всё не так было в детстве: какие усы!

Солнце ушло из зенита.

— Как-то плохо, — заметил Дуб, когда они уносили корзины бархатной жёлто-зелёной айвы.

— Мы это исправим, — заверил Можжи.

Дуб уже догадался: друг что-то придумал на этот счёт.

И всё же, слегка обернувшись, так и не развязав усы за спиной, Дуб посмотрел на айву и сказал с небольшим сожалением, а может, стыдом:

— Знаешь, Можжи… Всё-таки нехорошо — собирать урожай в чьём-то саду.

Можжи на него оглянулся — они шли по тропинке гуськом, — глаза его засияли под шляпой:

— Ну что ж…

— Что ж?

— Тогда давай вылечим наше дерево, Дуб.

Варенье

Сев на балконе у Дуба, они начали резать айву. У Можжи получались аккуратные дольки, а Дуб кромсал кое-как, зато — от души.

— Как думаешь, осталось ещё покрывало? — спросил Дуб у Можжи.

Начинало заходить солнце, уши Можжи просвечивали, словно сделанные из бумаги.

— Наверняка осталось, — ответил он, постукивая ножом по доске. — Ярмарка на выходных — вот и проверим, друг мой.

— Скорее бы!

— Значит, тебя всё-таки тянет к новому? — спросил его Можжи.

— К старому, — поправил Дуб.

— Старому, но не для тебя.

Дуб посмотрел в комнату, где на кровати лежало цветастое одеяло. Оно выглядело пыльным, родным, но до смерти надоевшим.

«Понятное дело, что всё не так», — подумал Дуб и хотел было ответить Можжи, но тут громко зевнула Соснуля.

Можжи и Дуб притихли, чтобы не заругалась соседка. Некоторое время они просидели, трудясь. Рядом шумело море — немного беспокойное в этот день. Кружили у берега чайки. Всё ниже садилось солнце.

Наконец, Можжи спросил опять, тихо:

— Ну? Тебя всё же тянет к новому?

Дуб почему-то смутился, отвёл глаза, ссыпал в кастрюлю нарезанную айву... и сказал:

— Если оно само по себе старое, но новое для меня.

Ярмарка

Ярмарка проходила обычно у моря. Продавцы натягивали палатки или просто выставляли лотки, и на них можно было найти много всего интересного: и сезонные фрукты, и книги, и вещи, которые больше хозяевам не нужны.

Можжи и Дуб приходили пораньше, когда даже не все открылись. Люди косились на них, но давали пощупать и то, и это.

В этот раз Дуб первым делом пошёл к палатке, где раньше заметил покрывало. Оно было большое (наверное, с четыре кровати Дуба), а в середине — русалка из лоскутов.

Дуб никому не рассказывал, но на самом деле всегда ждал, когда приплывут русалки — это значило, что наступает лето.

— Можно мне? — спросил он у продавца и робко вынул из корзинки несколько банок варенья.

Продавец посмотрел на него, перегнувшись через прилавок.

— Что можно-то?

— Вон то покрывало.

Дуб скромно поставил банки поближе к продавцу, а потом, взглянув на него, достал ещё одну из корзинки. И ещё одну. И даже последнюю банку варенья.

— Больше у меня нет, — сказал он честно и показал корзинку.

— А что мне с твоим вареньем делать? — спросил продавец.

— Есть.

Продавец рассмеялся, его усы задрожали, как чёрные водоросли во время прилива.

— Нет уж, нет уж. Забирай банки, приноси деньги — тогда отдам!

Дуб этого не ожидал и расстроился.

— Дядя Дуб! Дядя Дуб! — вдруг услышал он за спиной.

Это была Юлька — она стояла неподалёку за прилавком с вязаными носками. Дуб подошёл к ней, подошёл к ней и Можжи.

— Ты раньше здесь не стояла, — сказал он, рассматривая носки.

— Я первый раз. А вы — что?

— Мне не отдают покрывало за банки варенья, — пожаловался ей Дуб.

Глаза Юльки тут же блеснули.

Она выпрямилась и крикнула в ту сторону, где заметила Дуба:

— Эй, дядя! За сколько покрывало отдашь?

Усатый продавец выглянул из палатки, как будто того и ждал:

— За тысячу и отдам!

— А чего так дорого? — возмутилась Юлька.

— А как есть!

— Смотри, какие они мелкие! Им от твоего покрывала одна треть и нужна!

— Вот именно: весь дом застелят — и как скатерть, и как ковёр!

— Давай за пятьсот!

— Шутишь, что ли?

— Четыреста пятьдесят!

Можжи и Дуб смотрели то на Юльку, то на продавца из палатки. Спор долго не прекращался.

— Семьсот!

— Четыреста пятьдесят!

— Шестьсот пятьдесят!

— Четыреста пятьдесят!

— Эй, слушай, ну кто так торгуется, а?

— Четыреста, дядя!

И тут продавец махнул всё же на скробов рукой. Юлька сгребла все банки варенья и заулыбалась. Не успели скробы опомниться, как она вручила им деньги.

— Несите быстрее, пока дядя не передумал, — сказала она.

Тогда Дуб побежал к продавцу, взял из его рук кулёк с покрывалом и отдал ему четыре бумажки.

— Эх… — вздохнул продавец, но больше ничего не сказал.

Так и закончилась для скробов воскресная ярмарка. Они растратили все банки варенья, прошло потихоньку утро.

— Спасибо, — сказал Дуб Юльке.

— Не за что, дядя Дуб, — улыбнулась Юлька в ответ. — Я очень люблю варенье. Особенно — из айвы.

А потом Дуб и Можжи помахали ей, уходя. Светило нежное солнце, блестело море, чайки кричали наперебой. По дороге домой Можжи не мог оторвать взгляда от новой книги, а Дуб — от покрывала в кульке.

«Теперь будет не так грустно провожать русалок, когда они уплывут в сентябре» — думал он, поднимаясь домой по горе.


Спасибо


Следующим утром Можжи постучал в дверь и вошёл, как обычно, без спросу.

На кровати лежало новое покрывало; Дуб обрезал его так, что осталась одна русалка.

Можжи показал корзинку в руке и улыбнулся:

— Мы идём? — спросил он.

— Мы идём, — согласился с ним Дуб и взял свой погнутый зонтик — на улице был «грибной» дождь.

Они пошли вниз, скользя иногда по глине, спотыкаясь о корни деревьев. Было немного сумрачно, шумело море, но стоило им выйти к айвовому дереву, как зазолотилась округа и замерцали капли дождя на крыше (красной, будто шляпка у мухомора). Над садиком встала радуга, словно только ждала, когда появятся скробы.

Можжи и Дуб прошли вдоль забора, минуя лужи, забрались на высокие ступени, ведущие к дому.

— Где оно? Доставай.

— Достаю, — Можжи порылся в корзинке.

— Давай побыстрей — увидит!

— Я достаю!

И вот, наконец, банка варенья устроилась на пороге у двери. Кусочки айвы плавали внутри, как затонувшие корабли. 

— Спасибо, — сказал Можжи, смотря на дверь.

— Спасибо, — повторил за ним Дуб, дрожа от испуга.

А потом они побежали обратно на гору, боясь обернуться — из стеснения и, может, стыда. Айвовое дерево шелестело им листьями на прощание, а усы Дуба походили на две толстые кисти, чёрные на концах. В них застряла земля и глина, ими можно было теперь рисовать.

Когда Дуб оказался дома, то обнял русалку.

— Спасибо, — сказал он ей.

Хотя, на самом-то деле, тем людям, у которых они нарвали айву, не спросив.

* * *

Простывала на улице банка варенья, заливаясь дождём и солнцем.

Радуга стояла в саду почти целый день.  

Человейник

Можжи и Дуб спустились на пляж.

Иногда, очень редко, всего пару раз за всё лето, они направлялись к горе по другую сторону бухты — она походила на верблюда, а не на ежа. Два горба, заросших сосной, как будто тянулись к небу.

Но идти туда надо было целый час, к тому же, по набережной, где было много людей.

Туристы ходили в купальниках, курили кальян — у скробов щипало нос! — скупали в ларьках мороженое и шумели. На пляже не было даже места: всё двигалось, словно один большой организм.

— Муравейник, — буркнул Дуб, выдернув усы из-под колёс чьего-то велосипеда.

— Ты держись поближе к стене, — посоветовал умный Можжи.

Но не успел Дуб проверить этот совет, как дорогу ему преградил пузатый мальчишка.

— Эй, мама! — закричал он, облизывая мороженое. — Тут енотик с усами и в кепочке!

— Я не енотик! — разозлился вдруг Дуб, и мальчик уронил мороженое. — Ты когда-нибудь видел, чтобы енот разговаривал, а?

Тогда мальчик ткнул пальцем в Дуба и закричал:

— Эй, мама! Говорящий енотик!

И Дуба тут же обступила толпа, так тесно, что его нельзя было и рассмотреть из-за ног. Туристы не очень-то знали про народец на местной горе. Перед носом у Дуба защёлкали фотоаппараты, кто-то подёргал его за усы.

— Эй, мама! Они настоящие!

— Можжи, спаси меня, Можжи!

— Я же говорил: надо прижаться к стене!

Можжи пробрался сквозь чьи-то ноги и схватил Дуба за хвост. С трудом они оба выскользнули из толпы и побежали дальше по набережной. Вслед им продолжали щёлкать фотоаппараты, словно это клацали зубами большие звери.

— Ну и сдался мне этот концерт, — бурчал Дуб, отирая усами пот. — Каждый год обещаю себе, что не спущусь на пляж!

— Ну-ну, — успокоил его Можжи с улыбкой. — Мы скоро уже придём.

Набережная была бесконечной — так, по крайней мере, казалось. Не было ни одного свободного метра — везде стояли тиры, сувенирные лавочки, аттракционы, тут и там продавали чурчхелу, а шарманщики дёргали за верёвочки своих кукол. В дыму от мангалов скробы проходили почти ползком, зажав нос. Дубу предлагали заплести его усы в афрокосички. Можжи всерьёз думал о том, чтобы сделать татуировку хной.

Но, в конце концов, скробы добрались до реки, за которой уже возвышалась гора Молчунов, похожая на верблюда. У её подножия собрали небольшую сцену, и музыканты уже выставляли свои инструменты.

— Мы как раз вовремя, Дуб! — обрадовался Можжи, прыгая в лодку на берегу реки. — Давай поскорее, друг мой!

Дуб перевалился через край лодки и растянулся на дне. Тут же откуда-то взялся мальчик — это он переправлял отдыхающих с одного берега на другой.

— Ой, это вы… — расстроился он, увидев Можжи и Дуба. — Я не беру вареньем — только деньгами!

Можжи выгреб из карманов несколько пятачков.

— Вот-вот — не варенье! Ты только доставь нас туда побыстрей!

Мальчик, загорелый до черноты, с сомнением пересчитал деньги. Посмотрел на уставшего Дуба и Можжи, который еле мог усидеть от предвкушения. И вздохнул.

— Я скоро вернусь, ребята! — крикнул он друзьям у тира на берегу. Те помахали ему рукой. — А вы двое — держитесь. Недавно был дождь — течение сильное у реки!

Мальчик спихнул на воду лодку со скробами, запрыгнул внутрь, оттолкнулся веслом — и они наконец поплыли. Дуб всё ещё лежал на дне лодки, смотря наверх, и среди голубоватого неба ему был виден тоненький серп луны.

Лодка покачивалась на волнах, если мимо проезжал катер или катамаран, мальчик грёб вёслами и потел от усердия, Можжи зажмурил глаза и поднял морду — так он наслаждался прохладным морским ветерком.

А когда лодка ударилась о противоположный берег, скробы вздрогнули и словно очнулись.

— Я буду здесь дежурить после концерта, — сказал мальчик, — тогда заберу и вас.

Он высадил скробов и тут же быстро-быстро погрёб обратно. Видимо, он боялся, что друзья начнут стрелять без него.

— Эй, а деньги? — напомнил Дуб.

Темнело небо, яснее выступал месяц из облаков, лодочка плыла по тёмно-зелёной реке, словно разрезая её пополам…

Мальчик обернулся на скробов и просто махнул рукой.

* * *

Дуб и Можжи пристроились на коряге сбоку от сцены. Туристы садились на лежаки или на надувные матрасы. Их становилось всё больше и больше, и скробам казалось, что все толпы с набережной переплывают теперь сюда.

Скробы достали из сумки пакет фундука и начали щёлкать.

— Какой муравейник, — снова буркнул Дуб недовольно.

Можжи выплюнул шелуху в бумажный кулёк и сказал:

— Человейник. Всё-таки люди заметнее, чем муравьи.

И они сгрызли почти весь фундук, прежде чем заиграла наконец первая скрипка.

Крабинда

Концерт был хорош, как и каждый год. Музыканты играли разные: была знаменитая пианистка, виолончелист, гитаристы и женщины с красивыми скрипками, в которых словно отражался закат.

Но скробы особенно ждали арфистку. Когда она начинала играть, то казалось, что она дёргает струны, а на море образуются волны, в лесу шелестят деревья, посвистывает нежно ветер. Словно это и не музыка была вовсе — через арфистку говорил весь мир. И те русалки, что хихикают издалека, и та чайка, что качается в небе, и Георг на носу корабля — все они становились струнами и говорили по-своему.

Можжи и Дуб замирали и больше не грызли орехи. Рыжеволосая арфистка — это тот закат, который они приходили смотреть каждый год.

Но конечно, не всем это было по нраву — большинство туристов разбредалось где-то на середине.

— Какая скука! — говорили они.

— Некоторая музыка трогает лучшие струны души, — замечал всегда Можжи. — А может, музыка трогает лучшие души?..

Но не только концертом знаменателен был этот вечер: на их коряге появилась Крабинда. Она больно щипнула Дуба, двигая его пушистым хвостом. Дуб вздрогнул, подвинулся и подумал, как думал и каждый год: «У неё словно не лапы, а клешни!».

Крабинда была с горы Молчунов, хотя на вид — такой же скроб, как и все. Скробы с горы Молчунов были куда добрее, чем с горы Скряжнической. Может, потому что гора Молчунов походила на верблюда, а не на ежа, а верблюды, как известно, не имеют колючек… И всё же Крабинда больно щипалась не только лапами, но и словами.

Так случилось и в этот раз, когда после концерта скробы наконец поздоровались.

— Ну ты и постарел, Дуб, ехе-хе! — воскликнула она. — Все усы седые, а башка лысая… Ну, а ты, Можжи? Мне тут говорили, что у тебя ум выдающийся, как и сердце. Ну не знаю — я вижу только выдающийся твой живот. Ехе-хе!

Дуб и Можжи пристыженно переглянулись — они всегда немного терялись перед Крабиндой. Можжи втянул живот. Дуб надел свою кепочку.

— Да ты тоже не похорошела, подруга, — вставил обиженно он.

Крабинда сдвинула на бок шляпку.

— Это так свет падает. Знаешь ли, приходил ко мне человек тут один — сказал, что будет меня на обложку фотографировать. Модный журнал, наверное. Называется: «Нэшнл Джеографик». Слыхали?

— Не очень, — признались скробы.

Крабинда вздёрнула нос, но потом всё же вспомнила, что она с горы Молчунов, а значит, немного добрее:

— Ну вы заходите в гости, пока не сдохли, — вежливо пригласила она. — Я вас чаем напою.

Можжи и Дуб снова переглянулись.

Можжи всё понял и сказал за двоих:

— Спасибо, Крабинда, но мы пойдём.

— Очень жаль, ехе-хе!

— Встретимся ещё осенью на закате.

Пожалуй, они только так и встречались — на концерте и на закате, два раза в год.

Услышав это, Крабинда заметно повеселела.

— Как жаль, что не можете! — повторила она. — У нас многое изменилось…

— Если ты хочешь…

— Но не так много, чтобы вас удивить! — исправилась тут же Крабинда.

И снова кокетливо поправила шляпку. Она у неё была фиолетовая, как и всегда.

Как всегда…

Тут на пристани показался знакомый мальчишка. Он помахал скробам рукой, зазывая в лодку.

— Давайте быстрее! — закричал он. — Моя очередь стрелять в тире!

Тогда Можжи и Дуб с облегчением выдохнули. Они быстро пожали Крабинде лапу — чтобы она их не ущипнула, — оглянулись на опустевшую уже сцену, на рыжеволосую арфистку, поднимающуюся на борт корабля…

И отправились в обратный путь.

Духота

Иногда в августе было так душно, что Дуб и Можжи спали у моря.

Они приходили после заката, расстилали у якоря покрывало, раскладывали подушки. Можжи ставил рядом полуразбитый фонарь и читал, Дуб смотрел на небо и лопал конфеты. Было интересно, как меняется мир, когда наступает ночь.

В этот раз стемнело немного раньше, и Юлька опять не успела домой. Когда Можжи и Дуб устроились на покрывале, она затащила свою лодку на камни и — разгорячённая, мокрая — плюхнулась между Можжи и Дубом.

— Здрас-сте, дядя! — поздоровалась она сразу с обоими. — Какая душная ночка, ага?

С Юльки капала морская вода.

— Юлька, иди домой, — строго сказал Можжи, между тем продолжая читать.

В его очках словно зажглись первые звёзды — блики от фонаря.

— Эх, скука! — вздохнула Юлька. — Я с вами тут посижу — обсохну: я себе новый самокат купила, он домчит меня быстрее, чем какая-нибудь машина! Дядя Дуб, а хотите, я вам старый самокат отдам? Мне его всё равно некуда деть — будет стоять и пылиться…

Дуб тут же ответил:

— Конечно! Старое всегда интереснее нового.

— Э! — хотела поспорить Юлька.

Но вдруг Можжи всё также строго сказал:

— Тише, друзья мои! Невозможно читать.

И тогда Юлька и Дуб притихли, лёжа на спине и просто глядя на тёмно-синее небо и на луну. Шелестело море, шелестели кроны длинных-предлинных сосен, шелестели страницы книги. Всё словно переворачивалось, как листы.

— Я его прикачу вам на днях, — прошелестела и Юлька, поворачиваясь на живот и болтая ногами.

Дуб тоже ей прошептал:

— Спасибо. На русалку похожа.

Замигали на небе звёзды, словно волшебная чешуя.

— А чего такого в этих русалках? — спросила Юлька. — Все так о них говорят…

Дуб немного смутился.

— Ну… их чешуя исполняет желания.

— Это как так?

— Русалки и сами не знают.

— То есть они исполняют, а сами не знают, как?

— Друзья, ну друзья! — шикнул рассерженно Можжи.

Дуб и Юлька снова умолкли, но ненадолго. Совсем скоро Юлька опять заболтала ногами и языком:

— Почему, дядя Дуб? Почему русалки исполняют желания, но не знают, как?

— Будто бы люди живут и знают, как они это делают, — ворчливо ответил Дуб. — Просто живут — и всё тут. Вот и русалки… То есть, не они, а их чешуя. Если б русалки, то я бы просто поговорил с ними, а не пил чай с чешуёй! Исполняет желание их чешуя — так должно быть. И всё тут.

— Какой чай? — услышала главное Юлька.

Дуб тогда спохватился:

— Понятия не имею. Давай-ка сохни быстрее и уезжай.

Но Юлька всё поняла — Дуб увидел это в её глазах. Они начинали блестеть, когда Юлька пугалась, замышляла какое-то приключение и догадывалась о вещах, о которых не говорят. Теперь было так: блестели очки у Можжи, луна и звёзды, а ещё — Юлькины большие глаза.

— Слушай, дядя, — начала она аккуратно. — А ты чего загадал, а?

Дуб тут же вскочил, как ужаленный, схватил шляпу с подстилки и убежал на гору. Он нёсся через кусты можжевельника, держа в лапах усы, и слышал:

— Эй-эй! — кричала ему Юлька вслед. — Не хочешь, не говори, дядя! Я же просто…

Что просто, Дуб так и не смог разобрать.

* * *

В эту ночь он спал у себя под развесистым дубом, сбросив одеяло с русалкой на пол.

Август душил объятиями, как душит порой любовь...

И чрезмерное любопытство.

Одинокий человек

Одинокий человек часто плавал на горизонте.

Можжи и Дуб видели его из окон. То ли женщина, то ли мужчина — не так уж важно, не разберёшь: он плавал там, словно оторванный лист от дерева. Его лодка была кораблём, а может, катамараном, а может, её и не было вовсе — он просто плавал на горизонте.

Одинокий человек заглядывал в окна — блестела на солнце его подзорная трубка. Только она приближала его к земле.

Давно стало ясно, что человек живёт в море.

— А там никто не одинок, — умно говорил Можжи, прочитав что-то про старика и что-то про море. — Этот человек не одинок, друг мой. Он скорее… в уединении.

Но Дуб всё равно думал, что фигура человека на горизонте — это немного грустно.

— Ему кажется, что он близко к земле и людям, а на самом деле — это увеличительное стекло.

И они продолжали пить чай, смотря на одинокого человека. Как он выплывает из утренней дымки, как тонет в закате, похожем на спелый арбуз, и выныривает из волны, которая почти перевернула его корабль (а может, и его самого).

Днём он плавал по морю, ночью — по звёздам и между звёзд, и луна была ему пристанью. Мутное отражение белёсой луны.

Всё это могло показаться стоявшим на берегу.

И казалось.

* * *

А этим летом, как обычно, Можжи сказал:

— Не бери в голову, друг мой. Просто очередной человек плавает в море, которое ему не принадлежит.

Светлячки

Как-то вечером Юлька принесла инжир прямо в шляпе.

— Вот, — протянула она. — Прости меня, дядя Дуб.

— Это откуда? — спросил Можжи, закидывая инжир в пасть, словно конфету.

— Это у меня дерево во дворе. Я не воровала! Нельзя рвать что-то в чужом саду.

Тут Можжи нечаянно подавился, закашлялся, а Дуб покраснел. Они многозначительно переглянулись.

Юлька не поняла.

— А что?

— Ничего.

— Дядя Дуб, я не специально.

Тогда и Дуб потянулся к шляпе. Вскоре они втроём — Юлька, Можжи и Дуб — сидели у норок. Юлька была слишком большой, чтобы пройти внутрь, так что Можжи вынес из норки столик, а Дуб — стулья и чай. Вместо вазы с печеньем поставили шляпу Юльки.

Они сидели и разговаривали, когда вдруг из-под сосны послышался скрип — открылась дверца и вышла Соснуля. Глаза у неё слипались.

— Чего шумите опять, ненормальные психи?! — начала ругаться она, но вдруг раскрыла глаза пошире и взвизгнула, как сирена. — Это человек! Человечище!

Она завопила так громко, что Можжи и Дуб прикрыли Юлькины уши.

— Да я вроде бы не первый раз… — озадачилась тем временем Юлька.

— Не обращай внимания, — попытался объяснить Можжи. — Соснуля до сих пор считает, что люди не ходят на эту гору…

— Человеческое существо! — продолжала визжать Соснуля, пока её крик не вспугнул несколько чаек с её сосны.

Затем она побежала в норку, но по пути упала на землю… и в обморок.

Юлька тут же вскочила:

— Ей плохо, дядя!

Можжи и Дуб тоже засуетились. Они взяли Соснулю за ноги и втащили обратно в нору, пересчитав её головой ступеньки.

Юлька протянула через дверку шляпу с инжиром.

— Вот, — сказала она. — Я не хотела её пугать.

Дуб и Можжи положили Соснулю на кровать и укрыли одеялом до самого носа. Рядом с ней они положили шляпу с инжиром.

— Соснуля просто ещё не проснулась, — утешил Можжи, когда все трое снова сели за стол.

— Какая-то я непутёвая, — вздохнула всё равно Юлька.

Тогда Можжи налил ей чаю.

— Как интересно, подружка: испугалась Соснуля, а непутёвая — ты, — сказал он. — А ведь ты сама нам сказала: нельзя брать чужое. Ни инжир, ни вину. 

Юлька и Дуб одновременно хлебнули из чашек, пытаясь обдумать эти слова. На сосну снова стали прилетать чайки. Они садились на ветки, покачивались и смотрели на море.

Юлька хотела наконец возразить, но из норки Соснули послышалась ругань.

— Ненормальные! Психи! — закричала она. — Инжир какой-то!

Затем всё подозрительно смолкло. Почавкало.

— Тьфу! — заорала Соснуля. — Невкусный!

И дверца её норки открылась, синяя шляпа Юльки вылетела оттуда, как птица. Инжир рассыпался по земле.

Соснуля захлопнула дверь, задрожала земля под ногами у Юльки. Можжи посмотрел на неё и заметил, что в глазах у Юльки тоже что-то дрожит. 

Может быть, светлячки.

— Жалко, дядя, — сказала она.

— Соснулю? — уточнил Можжи, хотя обо всём догадался.

— Не-а, дядя, — покачала головой Юлька и встала из-за стола. – Инжир.

И вместе с Дубом и Можжи она принялась собирать в шляпу рассыпавшийся инжир, похожий на светлячков в наступающей темноте. 

А Соснуля плевалась, пока не устала.

А чайки снова облепили сосну.

Айва

Наконец, Дуб нашёл то, что искал с тех пор, как они с Можжи своровали айву. Среди старых консервных банок и заплывших свечей он нашёл полупустые бутылочки удобрений.

— Как хорошо, мой друг! — воскликнул Можжи. — Нам не придётся их покупать!

Впервые, наверное, он обрадовался, что скробы подбирают то, что другие выбрасывают.

И тогда они снова спустились к подножию горы, где росло их айвовое дерево. Этим летом оно скукожилось и засохло, ведь всегда стояло на солнце, тогда как другие деревья отдыхали в тени друг друга.

Первым делом Дуб и Можжи полили айву со всех сторон, несколько раз сбегав к реке неподалёку. Та блестела, словно локон седых волос, завиваясь между домами и впадая в море. Каждый раз, когда скробы подходили, она словно сама запрыгивала им в ведро.

Затем скробы открыли бутылочки с удобрениями.

— Ну и запах! — проворчал Дуб. — Кому только такое понравится!

— Если тебе не нравится, то не значит, что не нравится никому, — укорил его Можжи по-доброму и плеснул удобрение под айву.

Тут дерево словно зашевелилось. Конечно, это просто так показалось, ведь дунул с моря солёный ветер, но всё-таки Можжи и Дуб выливали бутылочки и косились — не дрогнет ли дерево снова. А вдруг!

И ветер с моря действительно не прекращался. Айва шевелилась, словно качались на ветках её русалки, хотя обычно они качаются на волнах.

— Тебе не кажется, Можжи, что… — робко предположил Дуб.

— Да, я тоже так думаю, — перебил его Можжи.

И они оба представили, что, возможно, их дерево на следующий год… оживёт.

— Жаль только, что ждать очень долго, — заметил Дуб.

А Можжи и тут нашёлся:

— Друг мой, — улыбнулся он и похлопал по ветке айву, — мне кажется, всё, что правильно – долго… Гораздо легче пойти и сорвать что-то в чужом саду.

* * *

Летали вокруг стрекозы, слепило солнце. Можжи и Дуб присели под айвой отдохнуть. У той так и дрожали ветки, и по земле, словно кузнечики, прыгали блики.

— Это от радости, — сказал Можжи, поняв. — Очень трудно расти одному...

— А я бы предпочёл банки с вареньем, если бы заболел, — вздохнул мечтательно Дуб.

И скробы просидели до вечера под айвой, смотря на то, как кто-то танцует от счастья, пускай и не имеет для этого рук и ног.

Полоумный

Однажды Юлька приплыла не на лодке, а на мотоцикле. Погода стояла жаркая, Дуб и Можжи отмокали в горячей воде у берега.

— Мне дали покататься, дядя! — весело сообщила она. — Хотите со мной?

Можжи приподнял очки, а Дуб — кепочку. Они оба посмотрели на мотоцикл, блестящий от морских брызг.

— На глубине прохладней, — уговаривала Юлька. — Поехали, а?

Она тоже блестела на солнце.

— Я хочу, — согласился Можжи.

— Полоумный? — удивился Дуб.

Можжи тем временем забрался на мотоцикл и поправил тёмные очки.

— Лучше быть полоумным, чем совсем без ума, друг мой.

Юлька довольно заулыбалась.

— Я вернусь за вами, дядя Дуб! — пообещала она.

— Вот ещё! — буркнул Дуб, а затем обратился к русалке, которая плавала неподалёку. — Эй, ты! Останови его!

— Ха-ха! — посмеялась русалка и подтолкнула мотоцикл — она тоже была полоумная.

Юлька нажала на газ, и в воздух поднялся фонтан, словно распустился на мгновенье цветок. Мотоцикл понёсся по морю, будто не касаясь воды.

— А-а-а! — слышался издалека голос Можжи. 

— Ха-ха-ха! — смеялись русалка и Юлька.

А Дуб сидел у берега в горячей воде и не верил своим глазам. От мотоцикла образовались волны, а след из пены был похож на тот, что остался от самолёта — на след из облаков. Казалось, что Юлька и Можжи катались то по небу, то по воде. Они распугали всех чаек, и те прилетели на берег, рассевшись около Дуба.

— Чай-чай! — переговаривались они любопытно.

А может, просто просили чаю.

И когда всё закончилось, Юлька привезла Можжи обратно. Тот был мокрый до кончиков ушей, довольный и всё ещё в тёмных очках.

— Ну, дядя Дуб? — снова пристала Юлька.

Глаза у неё сияли, как русалочья чешуя, как брызги морской воды.

— Ни в этой жизни! — воскликнул Дуб и начал выбираться из моря — подальше от полоумных. — Ни в этой, ни в какой-либо другой!..

* * *

На закате розовели горы. Повисла уже луна, хотя не закатилось до сих пор солнце. Дуб сидел позади, вцепившись в Юльку, и его длинные усы летели за мотоциклом, как ленты морской капусты.

Русалка качалась на волнах и болтала с Можжи.

Утонула кепочка где-то в воде.

И-та-и-те!

Шло время, а Болотина конечно же не всплывала. Как и думали скробы, она залегла на дно.

Но нельзя было её просто оставить и тем более — о ней забыть. Так что Дуб и Можжи ходили иногда к болоту, приносили корзинку с варёной кукурузой, персики, виноград. И всегда забирали пустую корзинку.

— Можжи, это Болотина съедает или еноты? — терялся в догадках Дуб.

Можжи осматривался вокруг с надеждой:

— И та, и те, — говорил он, хотя возле корзинки были отпечатки крохотных лап.

Вскоре это стало похоже на заклинание: «и-та-и-те» повторяли скробы из раза в раз, где бы ни были. И на море, и на горе.

Когда пришло время для новой корзинки, Дуб и Можжи ходили по своим норкам, выискивая гостинцы. Пока что нашли только дыню — её на днях притащила Юлька. К счастью, с пляжа донёсся крик, словно сработало заклинание:

— Пахлава! — прокаркал кто-то. — Чурчхела!

— Можжи! — постучал в стенку Дуб. — Это оно!

— Оно! — тоже понял всё Можжи.

И они побежали вниз по горе, пока не ушёл торговец: «И-та-и-те!» — стучали их лапы и их сердца.

Солнце закатывалось за горизонт, словно большая дыня, и в закате порозовели горы. Дуб и Можжи еле успели — торговец уже сворачивал к набережной и уходил. Он был чёрный, как водоросль, и с усами — скробы запомнили его там, на ярмарке. Только теперь он был увешан чурчхелой, словно гирляндами, а в руке держал поднос с пахлавой. Пчёлы вились вокруг него, их жужжание совпадало с журчанием волн.

— Опять вы, — не обрадовался торговец, увидев скробов. — Не нужно мне варенье. Кыш!

— Не варенье, — тут же показал Можжи пару бумажек.

— И сколько?

— А сколько надо?

Торговец глянул как-то сердито, но не на скробов, а на свою пахлаву и чурчхелу. Они были не виноваты, но…

— Это сто, это двести.

— Можно по пятьдесят?

— Кыш-кыш!

Можжи был очень умный, но всё же не умел торговаться. 

— У меня только сто, — сказал он Дубу. — Давай возьмём хотя бы чурчхелу.

— Болотина любит и пахлаву…

— У тебя что-нибудь ещё сохранилось?

— Банка варенья…

Дуб и Можжи обсуждали, что делать, а торговец стоял и ждал. Наконец, он сорвал с верёвки чурчхелу, а с подноса взял пахлаву, которую ели пчёлы.

— На, — отдал он и двинулся дальше, спотыкаясь о валуны. Шлейф из пчёл потянулся следом, будто геройский плащ.

Дуб застыл, Можжи — тоже. Он держал в одной лапе деньги, а в другой — чурчхелу и пахлаву. Скробы смотрели торговцу вслед, и чем дальше он становился, тем больше казалось, что солнце закатывается не в море, а закатывается в него.

— Чурчхела! — каркал он вдалеке, хотя на пляже никого больше не было. — Пахлава!

И шёл, и спотыкался, и загоревшая его спина чернела, похожая на водоросли… и на тлеющий уголёк.

Дуб и Можжи простояли у моря, пока торговец не уплыл за гору, как сорванный с якоря корабль.

— Волшебство! — заключил тогда Можжи.

— И-та-и-те, — согласился Дуб.

* * *

Тем вечером у болота появилась очередная корзинка — с дыней, чурчхелой и пахлавой. Дуб и Можжи еле её дотащили. Пчёлы — заплатки плаща — летали над этой корзинкой.

— Приятного, Болотина! — прокричал Можжи.

— Не лежи так долго на дне, — посоветовал тихо Дуб.

И они оставили корзинку с надеждой, что будет и та, и те.

Последнее варенье

В конце августа у Можжи был особенный день. Ярмарка по субботам становилась книжной. Торговцы здесь не водились — приезжали сами писатели. Они выкладывали из книг высокие башни, раскладывали яркими веерами и даже вешали их на крючки, словно диковинных птиц.

Можжи собирался всегда с усердием и звал с собой Дуба. А Дуб, конечно, уже не отказывался, хотя и ворчал под нос.

— Книги, опять!

Но тут он вспоминал шторм, когда спасла его именно книга.

И вот, наступил этот важный день, и скробы отправились к людям. Эта ярмарка проходила на стадионе, потому что предвещала конец. Вот и в этом году пропололи колючки и поставили несколько каруселей, а палатки писателей приукрасили живыми цветами.

— Скоро закрытие сезона, — заметил Дуб, словно Можжи не знал. И без каруселей было понятно, что пахнет не августом, а сентябрём. — У людей опять карнавал.

— Ну, не сейчас же… Сейчас — только книги!

У Можжи заблестели глаза.

— Я оставлю тебя, друг мой… — сказал он.

И прижал к себе корзинку, и побежал к толпам людей, где вещали писатели. Дуб слышал непонятные для него имена.

— Бестселлер!

— Детектив!

— Попаданка!

«Кого только так зовут?» — рассеянно думал Дуб и продолжал идти. Вскоре появились прилавки, у которых было меньше народу. Ещё скорее — прилавки, где не было никого. Дубу здесь понравилось больше, потому что он не любил толпу.

— А это что? — спросил он, подойдя к одной из пустых палаток.

Там на прилавке была одна только книга — она даже смотрелась немного смешно. Не внушительно, как пирамида и веер. Это Дуба и привлекло.

Писательница вздрогнула и проснулась — качнулся под ней деревянный стул.

— А? — не поняла она. — Кто здесь?

— Простите, это я, — поздоровался Дуб.

Писательница высунулась из палатки, оглядела Дуба с головы до хвоста и… широко зевнула. Её седые волосы встали от этого дыбом.

— Выход вон там, енотик, — сказала она и снова развалилась на стуле. — Не теряйся больше и не буди людей.

Писательница закрыла глаза.

Дуб не понял.

— Простите…

— А? Кто здесь?

— Меня интересует книга… Дайте мне посмотреть! — начал сердиться Дуб.

Писательница взглянула на него, как в первый раз.

— Какая книга? — не поняла она.

— Ваша!

— Вот эта, что ли?..

Тут Дуб настолько распереживался, что развернулся и убежал. Он взял в каждую лапу по толстому усу и понёсся, избегая человеческих ног. Лишь на выходе его поймал за хвост Можжи.

— Куда ты спешишь, друг мой? — удивился он. — Я не всё ещё посмотрел…

Дуб тут же рассказал, какие бывают писательницы. У Можжи загорелись глаза пуще прежнего.

— Идём! — позвал он. — Покажи мне!

— Я не пойду, — упёрся Дуб, хотя Можжи потянул его обратно за хвост.

— Тогда постой рядышком. Я недолго!

Дуб неохотно, но согласился.

— Ну хорошо, — сказал он и указал на пустую палатку.

Можжи тут же поспешил убедиться в том, что и писатели ненормальные, как и люди.

— Жди здесь, — попросил он Дуба.

И потом Дуб расслышал, как прервался писательский храп, как стукнули ножки стула… И завязался вдруг разговор, как невидимая верёвка.

— Ну, это так, реализм… Неинтересно! — сонно поясняла писательница, и Дуб увидел кончик её чуба, похожий на рыболовный крючок. — Про настоящую жизнь. Считай — учебник истории! Вот сейчас я придумала книгу получше. В ней Скряжническая гора — это Ёжик, а гора Молчунов — это гора Верблюд. А вас, ребятки, вообще там не существует — только дельфины всякие, собаки да люди! В общем, никаких чтоб русалок и скробов… Такое популярно сейчас, енотик. Фантастика!

Можжи, видимо, внимательно слушал.

— Так я заберу вот эту? — спросил он после.

— Да пожалуйста! — обрадовалась писательница. — Люблю варенье… Давай сюда!

И Дуб увидел, как Можжи обменивается с писательницей: он ей варенье, она ему — книгу. Первую книгу в его корзинке. Единственную книгу у неё на прилавке. Последнее варенье в этом году.

Когда Можжи вернулся, то больше не захотел нырять в толпы.

Со всех сторон всё ещё горланили имена, но скробы шли мимо и сразу на выход.

— И что за книга? — не смог удержаться Дуб.

— «Скряжническая гора», — довольно заметил Можжи, обнимая свою корзинку. — Она сказала, что это про нас, друг мой… Как раз хватит для нашей зимы!

Можжи довольно зашагал, вздёрнув нос, а Дуб медленно засеменил следом.

Обиженно.

— А меня послала на выход, — припомнил он. — И это мы ещё вредные, а?.. 

* * *

В норке Можжи книга отправилась на верхнюю полку. Он решил, что пока не время…

Пока у него и так было, что почитать!

Черномор

Конечно, скробы видели его в первый раз.

— Эй! — окликнул русалку Дуб. — А кто там сидит? Родственник?

Русалка нырнула и вынырнула прямо возле Дуба и Можжи.

— Папашка, — сказала она. — Все Черномором кличут.

И снова нырнула, и уплыла.

— Вот и время пришло, — догадался Можжи. — Последний день лета — первый раз у нашей горы!

Все скробы слышали, что русалки веселятся, как люди, но не на стадионе, где карнавал и фейерверки, а в море — у русалок своё веселье! Они с Черномором всплывают у разных гор, и в этом году всплыли праздновать у Скряжнической.

Черномор наигрывал что-то на дудочке, сидя на валуне. Он походил на скалу — такой же огромный. У скробов кругом шла голова, но они всё равно глядели, задрав кверху морды: борода Черномора тряслась — вся из водорослей, а в ней позвякивали ракушки. От этого казалось, что кто-то играет в бубен.

Можжи и Дуб опустились рядом с Черномором и начали дожидаться, сами не зная чего.

— Наверное, будет красиво, — шепнул Можжи Дубу.

— Мы в первом ряду, — согласился с ним Дуб.

И вот — ускорилась дудочка. Как-то разом заплясало всё море и вспенилось — это русалки начали водить хороводы. Запрыгали из воды рыбки, серебряные, как брызги волн. Замерцали в воде медузы, а чайки уселись на берегу с Можжи и Дубом:

— Чай-чай! — переговаривались они.

И блестели русалочьи улыбки, и блестела русалочья чешуя. И чёрная борода Черномора плясала над скробами, словно туча.

Зашумело, запрыгало, развеселилось!

«Ха-ха-ха!», «хо-хо-хо!» — доносилось из моря. Становилось шумно — даже шумнее, чем всё на свете.

С балкона Соснули полетела вниз кочерга.

— Психи! — ругнулась она.

И скинула табуретку, а затем — дырявое покрывало. И чайник. И решето. Она кидала и кидала вещи к подножью горы, но не могла ни в кого попасть. Русалки не обращали внимания и плясали, папашка — играл на дудочке, как заведённый.

Мелодию стало штормить не на шутку, и теперь Черномор выкрикивал:

— Хэй!

А русалки вторили:

— Хо!

А чайки:

— Чай-чай!

А Соснуля орала:

— Психи!

И сияли в море медузы, как чистые сердца чистых людей, как сердца русалок, скробов, дельфинов и чаек, как сердце айвового дерева, как сердце заходящего дня — и сердце уходящего лета. Прыгали с камня на камень стрекозы. Летали в воздухе розовые венчики акации.

Тут Можжи и Дуб услышали:

— Эй, дядя!

Это прикатила на стареньком самокате Юлька — в платье из обёрток каких-то конфет.

— С людьми скучно, — сказала она, — здесь — весело!

От её движений платье зашелестело. Несколько русалок тут же нацепило Юльке на шею водоросли, как ожерелье.

— Ха-ха! — посмеялись они и потащили Юльку в размыленные волны.

— Дядя Дуб, я вам самокат привезла, — успела крикнуть она. — Я обещала, дядя, — я привезла!

И потом русалки бросили её в пену с головой, и Юлька вынырнула, смеясь, и платье из обёрток стало походить на блестящую чешую.

— Не там родилась Юлька, — повторял Можжи, смотря на неё.

— Не там! — соглашался с ним Дуб, перекрикивая музыку Черномора и пляски.

— А-а-а-а-а! — разрывалась над ними Соснуля, качая перила балкона. — Чёртовы-ы пси-и-ихи!

А когда потемнело, над лунной дорожкой разорвался фейерверк и заглушил весь мир. Разорвался второй. Третий!

Закачалась в небе от такого луна, как фонарь.

— Хэй! — прокричал Черномор.

— Хо! — прокричали русалки и Юлька.

— Ха-ха! — заплясали Можжи и Дуб.

И распустился третий фейерверк над морем, словно огромный цветок, и разорвался, и проговорил по слогам то самое, что проговаривали все фейерверки в последний день: «Ле-то кон-чи-лось!»

И повторило море, и повторили русалки, и повторили люди:

— Кончилось лето!

И только Можжи тихо сказал под нос:

— Может быть, я вернусь…

Но продолжил плясать под дудочку Черномора, сотрясая землю… и собственное разгорячённое сердце.

Ведь отцвело очередное лето, но не очередная жизнь.

Предыдущая работа:

Том и Дом

Следующая работа:

Ни слова о Сатеник
comments powered by HyperComments