Портфолио → сказки → Скряжническая гора

сентября 2018 года

Скряжническая гора

Введение

Скробы жили у моря и были похожи на полулюдей, а больше – на полуенотов. Они выскребали норки прямо в горе и ставили у входа скрипучие дверцы. Лапы у них были сильные, но короткие (а потому – смешные), и всё же главная их особенность была в том, что скробы – скряги, каких поискать! Ещё не родился на свете скроб, готовый спустить свои деньги на что-нибудь новенькое.
В норках у них было полно барахла: треногие стулья, диваны с клочками набивки (то тут, а то там!), выцветшие игрушки, в серванте – сколотые тарелки; только книжек у скробов не было – издревле повелось. Неприлично было знать что-то, чего не знает сосед, так что как ни крути: если садишься читать, то непременно становишься неприличным.
Скробов никто не трогал, но никто и не жаловал: больно вредный народец! Жили они себе подле людей, а на их гору никто никогда не ходил, между собой называя её «Скряжническая». В общем, это и был его дом – дом скроба по имени Дуб.

Скроб по имени Дуб

Дуб жил на этой горе уже полсотни лет, но ещё не совсем состарился. У него по земле волочилось два толстых уса, поседевший до белизны неповоротливый хвост, а иногда — даже ноги, если Дуб утомился или вдруг приболел. А вот когда он был мальчишкой, то любил совать любопытный нос в щели и незакрытые дверцы, но с возрастом переменился: теперь всё любопытное само нет-нет да заглядывало к нему.
Такова житейская мудрость скробов: «Не шевели понапрасну лапой, если кто-то шевелится за тебя». Поэтому Дубу лишь оставалось пить чай возле норки и ждать, когда приключения сами отыщут его.
Звали его в честь того дерева, что росло прямо над входом в его нору, и чем старше скроб становился, тем сильнее походил на этот свой дуб: он подсыхал и покрывался морщинами, как-то скукоживался день ото дня и всё чаще собирался отдать кому-нибудь душу. Правда, такую мелкую никто и не брал.
Дуб выяснил это одним ясным вечером, когда задремал на балконе под крики чаек и плеск невысоких волн.
Приснилась ему родная гора. Похожая на большого ежа, она носом нюхала море, а сосновые иглы пушила к восходящему лету. Ряд норок выходил балконами прямо на берег, а чем выше располагался балкон, тем ниже было у скроба сословие. У людей говорят: «пробиться наверх», а вот у скробов вся знать образуется, лишь скатившись.
Дуб увидел себя со стороны спящим на самом высоком балконе, а рядом на перилах примостилась ворона.
— Кыш! — шикнул на неё недовольный скроб.
Ворона хлопнула глазом, и Дуб вдруг заметил, что под крылом она держит заточенную косу. У той лезвие светилось на солнце, словно один сплошной блик.
Ворона каркнула недовольно:
— М-да! — и попрыгала на одном месте, как бы раздумывая. — Как тут что-нибудь забирать, коли нет ничего?
Затем она одной задней лапой ощупала скроба с пяточек до ушей, а души — не нашла.
— Кажется, она затерялась в карманце, — робко подсказал Дуб.
Смерть — а это была она — оглянулась и снова каркнула:
— На такую мелкую — ещё и замахиваться? Не заслужил!
В целом, она понапрасну тоже не шевелилась.
И улетела потом, оставив Дуба в недоумении. С тех пор скроб знал точно, из первых уст, что душа его ничего не стоит, а значит — жить ему ещё много лет (пока она не возрастёт в цене и не продастся в хорошие руки).

Можжи

Был у старого Дуба такой же старый знакомый: ещё со школьной скамьи. Его полное имя было чересчур длинным, потому что норка ютилась под можжевеловым кустом, и Дуб привык звать его просто, по-дружески: Можжи.
У этого скроба с некоторых пор поехала крыша: он стал читать книги. Дуб застал однажды его в креслице возле норки, в котором он качался и перечитывал Пушкина.
— Боже правый! — ужаснулся Дуб и схватился за голову. — Такое неприличие у всех на виду!
Даже если бы Можжи снял вдруг штаны, это было бы не так скверно, как чтение во дворе.
Дуб попытался выхватить книгу, но Можжи поправил очки и спокойно сказал:
— Мой уважаемый друг.
— Что?
— Я имею полное право сойти с ума в таком возрасте, как у меня.
— Сойти с ума — это мягко сказано, Можжи!
Но скроб только лишь отмахнулся от Дуба:
— Лучше послушай, — предложил он. — «Мой дядя самых честных правил…»
Дуб заткнул уши и с тех пор не пытался вразумить друга. В конце концов, он был прав… Даже Дуб начинал задумываться о книгах, ведь смерть отказалась забрать его, а время надо было куда-то девать.
И всё же он поворачивал обратно домой каждый раз, если видел Можжи в креслице у норы.
Бывало, что они выбирались на ярмарку к людям. Очень часто Можжи приносил оттуда под мышкой свёрток, но Дуб опасался спрашивать, что уж такое Можжи купил. Свёртки были прямоугольные, и Дуб с печалью догадывался обо всём — и упорно не говорил. Пока не случилось однажды так, что друзья поругались. Можжи пришёл к Дубу на День Рождения, как и все остальные, но если соседи-скробы надарили Дубу прекрасного старого барахла, то Можжи приволок новую книгу. Их-то он и скупал, должно быть, на ярмарке.
Дуб рассвирепел:
— Даже Болотина не опустилась до такого! — закричал он, швыряя подарок на пол.
— Так она и без того на дне, — спокойно возразил ему Можжи.
— Ты хочешь меня унизить!
— Я был бы не прочь возвысить…
Но Дуб уже вытолкал Можжи за дверь.
После этого — честное слово! — Дуб не разговаривал с Можжи месяц, и только тоска по дружбе свела их вместе опять. И всё равно каждый раз, когда они направлялись на ярмарку, Дуб сварливо напоминал:
— Надеюсь, сегодня мы обойдёмся без этих подарочков, Можжи!
А Можжи лукаво улыбался и говорил в ответ:
— Ну, как знать, милый друг. Как знать!
И таскал всё же в дом разные книги, полагая, что Дуб совсем не догадывается об этом.
Такой уж он и был — этот мечтательный старый Можжи!

Русалки

Можжи порой выходил к морю. С собой он брал стульчик и широкополую шляпу.
— Что, опять пошёл думать? — подтрунивал над ним Дуб.
— Мечтать, — откликался Можжи. — Мечтать!
И улыбался загадочной светлой улыбкой.
«Чтение делает из него скроба, которого я не знаю», — печалился Дуб и приглядывал за Можжи с балкона, как бы чего не вышло.
— Смотри-ка! — крикнул Можжи однажды, когда солнце уже скрылось за горизонтом и выглянула луна. — Там косяк из русалок!
Дуб взял в руки бинокль и пригляделся:
— Рыба какая-то, а не русалки!
— Они почти здесь! Спустись лучше и посмотри!
Можжи помахал косяку своей шляпой, но Дуб решил не спускаться (и не шевелить понапрасну лапой).
«Даже если русалки, то и пускай — они здесь каждое лето резвятся!»
И всё же он слегка позавидовал, когда к Можжи действительно подплыла стайка девиц. Их волосы и хвосты блестели, словно сделанные из луны…
Русалки похихикали, подарили Можжи колье из ракушек, почесали его за ухом. Он вернулся на гору довольный и даже принёс для Дуба волшебную чешую.
— Возьми, — сказал он, — загадай что-нибудь сокровенное.
Дуб вначале артачился, но после чешуйку взял:
— Хочу что-нибудь в карманце! — сказал он, перемалывая её в чашку.
— Душу? — спросил его Можжи.
— Вот ещё: душу! Лучше бы интересного барахла!
И Дуб выпил всю чашку залпом, а Можжи вздохнул огорчённо — и никогда не узнал, что Дуб его обманул.
«Душу побольше мне, — загадал Дуб, пока проглатывал волшебную чешую. — И чтобы блестела, как хвосты у русалок и как луна!»
Ведь Дуб не терял надежды, а значит, оставалось одно — набраться терпения и подождать хорошенько!

Болотина

— Слушай, Дуб, — позвал как-то Можжи. — Ты не получал весточку от Болотины?
— Не получал с самого Дня Рождения!
Тут-то они и решили, что стоит сходить на болото и проверить, не засосало ли Болотину опять на дно.
Обычно они собирали корзину в дорогу (туда они клали фруктовый пирог, варенье и шоколад — всё то, что любила поесть Болотина), затем спускались с горы и шли тропинкой между берёз. Здесь, посреди маленького болотца, окружённая морошкой и голубикой, лежала Болотина. Она была вся зелёная, патлатая, и рука её вечно упиралась в щёку — скробы решили давно, что она, пожалуй, туда вросла.
— Привет, Болотина! — махал ей Можжи издалека.
Болотина вздыхала громко в ответ.
Иногда она говорила, что ей надоело болото, что ей по душе тайм-менеджмент, оптимизм и здоровый образ жизни, но она так к нему приросла, что уже и забыла, где кончалась она, а где начиналось болото. Да и стоило ей чуть-чуть потянуться в сторону, как трясина заглатывала её всё больше.
— Но ты не сдавайся, — утешал её Можжи по старой дружбе.
— И не шевели понапрасну лапой, — советовал Дуб.
— Хорошо, — вздыхала опять Болотина, и ряска текла у неё из носа. — Шевелиться для меня — это только быстрее сдохнуть.
И всё же Болотина опускалась на дно — с каждым годом всё чаще и чаще.
— Что там нового? — интересовался Можжи, когда они приходили.
— Только пиявки, — отвечала Болотина, заглатывая пирог.
И потом они разговаривали о пустяках, в основном — о прочитанных книгах, так что Дуб отворачивался и разглядывал небо, а Можжи и Болотина обсуждали свои непотребства.
«Это Можжи её заразил», — сетовал Дуб и помалкивал.
А когда наступал момент расставания, Болотина говорила уныло:
— Спасибо.
И даже:
— Приходите ещё.
Но всё же понапрасну не шевелилась — только допивала остывший чай.
Возвращаясь с пустой корзиной, Можжи обычно грустил:
— А ведь когда-то её болото помещалось в карманчик!
Дуб вытаскивал репейник из длинных усов и замечал:
— Все мы растём: кто-то вверх, а кто-то и вниз.
— Или вглубь, — вставлял Можжи.
— А может, и вглубь.
И они шли обратно на гору, думая о своём...
Так случилось и в этот раз.

Ночь

Ночь была душной. За окном всё время гремело.
Дуб, как обычно, не мог уснуть.
«Вот непогода!» — сетовал он.
И ворочался на своей скрипучей кровати, как маленькая юла. Так было долго — и Дуб понял, что прикорнул, только когда проснулся: его разбудили крики. Дуб сразу обо всём догадался: попал кто-то в шторм. Скроб попытался выбежать на балкон, но там уже бесновался ветер — и грозил его унести.
«Ох, какая неудача!»
И всё же Дуб слышал, как кто-то кричал и плакал, и впервые за долгое время не смог поступить, как надо — и шевельнул понапрасну лапой. Более того: Дуб схватил с вешалки плащ и понёсся вниз по горе, словно какой-то мальчишка.
Он бежал, держа в каждой лапе по усу. Шевелились макушки деревьев, ухал где-то неприветливо филин. Сквозь кроны деревьев показалась луна — и она проводила Дуба до моря. Там она висела, тускло светясь, будто старый ночник в комнате Дуба. Море пенилось и сливалась с небом: не горело ни звёздочки.
И всё же Дуб разглядел на камнях человека — это плакала девочка.
— Эй! — позвал он. — Не реви!
— Кто здесь? — спросила она сквозь всхлипы. — Я уже промокла до нитки!
— Просто иди сюда!
Девочка выпрямилась, едва не соскользнула обратно в море, но всё же смогла добраться до места, где ждал её молча Дуб.
— Здесь есть тропинка, — сказал он, — по ней можно подняться в гору.
Блеснуло несколько молний, волны начали подбираться к ногам.
— Давай поскорее! — поторопил девочку Дуб.
И они всё же успели забраться наверх прежде, чем их затопило и унесло.
Где-то похихикали игриво русалки — им хорошо было в шторм.
«Конечно, для них это просто качели!» — подумал сварливо Дуб, а вслух произнёс:
— Тебя как зовут?
— Юлька, — ответила девочка.
С неё текла морская вода, и она сама походила слегка на русалку.
— И чего же ты ходишь здесь по ночам?
— Потому что я Юлька, — ответила девочка просто. — Юлька — от слова «юла». Наверное.
— Ну хоть не шило… — проворчал тихо Дуб.
А когда они дошли до норы, то вынес фонарик, два своих одеяла (Юльке они только на плечи), термос и сказал ей смущённо:
— В гости ты ко мне не зайдёшь.
— Не влезу?
— Не влезешь.
Юлька выпила чай залпом и немного обсохла.
— У меня лодка разбилась о камни, когда стало смеркаться. Я пошла домой по кромке воды — и вот, разыгрался шторм.
— Наверное, тебя ищут?
— Наверное.
Дуб и сам не понял, когда сказал:
— Давай я тебя провожу.
«Вот ещё! Что на меня нашло?»
Но то ли ночь была такой странной, то ли у Юльки — испуганные глаза, но Дуб проводил её до деревни, несмотря на принципы скробов.
— Ты только не говори, что я тебе помог, — попросил он Юльку на прощание. — Стыдно!
Юлька наконец улыбнулась, хотя и не поняла.
Она помахала скробу рукой и побежала по улице: в деревне кто-то её искал.
А Дуб снова поднялся в гору, весь взмокший, уставший от добрых дел, лёг под оставшееся одеяло — и уснул, едва коснувшись подушки.
Проходила эта странная ночь.
Шумели за окном волны.
И у Дуба что-то менялось внутри.

Утро

Можжи пришёл к Дубу на завтрак и застал его спящим в постели. Дело нехитрое: скробы любили валяться, тем более, в такую погодку, так что Можжи поставил на огонь турку с кофе и ничего не подумал про это.
А потом пригляделся: Дуб спал не в пижаме, а в промокшем плаще. Что-то здесь было не так, как надо, и Можжи это обрадовало.
— Эй! — позвал он. — Просыпайся! Где это ты шатался всю ночь?
Дуб перевернулся с бока на бок.
— Я не всю ночь — всего половину, — ответил он.
— Ого!
Можжи поставил чашку Дубу под нос, взял без спросу печенье и сел, как обычно, в кресло-качалку. Брызги волн долетали до той стороны окна.
Можжи пил кофе, отведя интеллигентно пальчик, и смотрел сквозь очки на Дуба. Трудно выдержать такой взгляд!
— Ну подумаешь — прогулялся, — проворчал Дуб, проснувшись.
— Далеко?
— Просто до моря.
— А-а-а, — протянул догадливо Можжи, — мне всё снилось, будто кто-то кричал!
Дуб принялся упираться:
— Никого там и не было! Вот ещё: вставать среди ночи…
— Да-да, точно, часа где-то в два или три! — подхватил Можжи.
— Около четырёх, — поправил Дуб машинально и покраснел. — Не было там никого! Мне не спалось — вот и спустился на шторм поглядеть.
Они замолчали. Было понятно, что Можжи не верит в сказки (хотя и читает их).
Завывал тихо ветер, накрапывал дождик, бесилось море. Дуб сидел в кровати и пил кофе, Можжи — качался в кресле, и когда завтрак был окончен, поднялся и пошёл к двери.
— Это был человек или кто-то? — спросил на пороге Можжи.
Дуб задумался, а потом ответил смущённо:
— Это была Юлька.
Словно это многое могло объяснить.
Но Можжи всё понял.
— Ах, Юлька! — вздохнул он и раскрыл зонтик над головой, а потом — еле вылез из норки. — Я должен был и сам догадаться!
Ведь нельзя жить на горе и не знать про Юльку, вечно попадающую в неприятности!
И Можжи ушёл, полоская свой длинный хвост в лужах. Он был очень доволен и, может быть, даже счастлив.
(Не то что смущённый и сонный Дуб).

Близкий родственник

Однажды Можжи отправился на пляж и уговорил Дуба пойти с собой.
Они спустили корзину с едой под балконы, разложили полотенце на плоском камне и раскрыли свой яркий зонт.
День был солнечный, море походило на шёлковую простынку.
Можжи погрузился с головой в книгу, а Дуб пережёвывал фрукты, не думая ни о чём.
Всё бы ничего, да только фрукты быстро исчезли. Дуб покосился на Можжи, но тот витал в облаках и совсем забыл о еде.
«Наверное, я сам их все съел», — решил про себя Дуб.
И принялся за конфеты.
Он брал их по одной, слушал плеск волн, пережёвывал, чуть вздыхал — и снова тянулся лапой в корзину. Но и тут наступил момент, когда всё чаще и чаще ему стали попадаться фантики, а не конфеты.
— Можжи! — возмутился Дуб.
— Что?
— Разве ты ешь конфеты?
— Я — и конфеты! — воскликнул Можжи. — Я просто здесь сижу и читаю!
«Как же много я ем!», — опять удивился Дуб.
И закинул конфету в рот.
И ещё одну.
И ещё.
А потом снова пошли: фантики-фантики-фантики…
Дуб пошевелил своей лапой в корзине — и ухватился вдруг за лапу чью-то ещё.
«Ага! — подумал Дуб. — Вот и попался врунишка!»
— Ах ты, Можжи! Обманываешь старика!
— Что такое опять?
— Я держу тебя за лапу, а ты даже не признаёшься!
Можжи положил на колени книгу и вытянул обе лапы вперёд:
— За какую из них ты держишь меня, старый безмозглый Дуб?
Но не успел Дуб ничему удивиться, как лапа в корзинке пошевелилась, и Дуб наконец догадался о том, куда исчезли конфеты.
— Ого, Можжи! — воскликнул он, взглянув за корзину. — У нас тут воришка!
Можжи тоже привстал и глянул:
— Какой же это воришка! — начал он, но тут енот, схватив напоследок горсть фантиков, бросился наутек. Отбежав от скробов подальше, он начал искать в обертках конфеты и брать их тонкими пальчиками, прежде чем сунуть в рот.
Он сидел, любопытно глядя на Можжи и Дуба, а те любопытно глядели в ответ.
— Какой же это воришка! — закончил всё-таки Можжи.
— А кто же он?
— Наш близкий родственник.
Дуб согласился, но пододвинул корзинку поближе.
— Может, и так, Можжи… Может, и так! Но хоть близкий, хоть дальний — енотам плохо от шоколадных конфет.
Можжи понял его верно и улыбнулся.
— А нам — нет, — договорил он.
— А нам — нет.
Ведь скробы, конечно, похожи собой на енотов, но и всё человеческое им не чуждо.

* * *

Так Можжи и Дуб просидели у моря почти до заката.
А енот унёс всю корзину к себе в кусты.

Дальний родственник

Пригожие деньки не заканчивались.
Можжи вытаскивал Дуба из норки чаще обычного:
— Пока не начались дожди! — говаривал он и тянул Дуба за воротник.
Они сидели у моря с утра и до вечера (чему были рады близкие родственники), болтали, молчали, смотрели на тихую гладь воды.
Пока однажды не блеснуло что-то в волне.
Не успел Дуб опомниться, как русалка вынырнула на камень.
— Здравствуй-здравствуй!
— Привет! — поздоровался Можжи.
Дуб почувствовал себя третьим лишним и ничего не сказал.
— Ты что-то ищешь? — продолжил Можжи, отложив на колени книгу.
— Кого-то, — сказала русалка.
— Кого?
— Из океана приплыл ко мне родственник.
— О!
— И потерялся.
Можжи искренне удивился, а Дуб опять ничего не сказал.
— Он же не знает, каковы тихие воды! — вздохнула русалка, обмахиваясь хвостом. — Океан вечно бурлит и сбивает с пути: боюсь, он слишком привык сбиваться. Приплыл в тихое море — и растерялся…
— Как он выглядит? — участливо спросил Можжи.
— Такой… — невнятно описала русалка.
— Какой?
— Ну, с хвостом.
— Хорошо, — согласился Можжи и наконец-то вспомнил о Дубе: — поможем высматривать его с берега, друг мой?
— Я и без того вечно куда-то смотрю.
— Спасибо! — поблагодарила русалка, сползая в воду.
— Это я тебе должен — за чешую…
Можжи помахал ей лапой, русалка нырнула, а Дуб сообразил, кому обязан за волшебство, которое ещё не случилось.
После этого русалка то и дело появлялась где-то неподалёку. Дуб и Можжи выглядывали её родственника, приставив лапы ко лбу. Иногда они ходили туда-сюда вдоль берега, думая, что это поможет.
В конце концов, когда наступил вечер, а скробы засобирались домой, показался из моря дельфин. У него был диковинный гребень, которого Дуб никогда не встречал.
— Эй, русалка! — крикнул он, не подумав. — Не его ли ты ищешь?
Русалка вынырнула у горизонта, а через минуту — уже словила дельфина.
— Как же вы заплутали! — донеслось до Можжи и Дуба.
И русалка захохотала, видимо, от облегчения.
— Ничего себе родственник, — сказал Дуб, глядя, как русалка и дельфин уплывают рядом друг с другом.
— Наверное, дальний, — предположил Можжи.
И они постояли ещё немного, наблюдая за исчезающим в море солнцем, за хвостами, выныривающими из воды, и за тем, как бывают непохожи члены одной семьи.
Дул северный ветерок.

Якорь

Это случилось в полночь: исчезла с неба луна.
Такое бывало во второй половине лета, когда небо заплывало ковром из туч.
Дуб выглянул с балкона, но увидел одну черноту.
«Плохо будет, если Юлька вздумает появиться», — машинально подумал скроб.
И вдруг услышал, как внизу, прямо на пляже, кто-то шуршит камнями. Дуб хотел уже испугаться (вдруг Юлька иль дикий зверь?), но потом распознал знакомое «шурх».
«Чего это он вылез в такую темень?» — озадачился Дуб.
Несколько ярких звёзд выглянуло из-за туч и осветило фигуру Можжи. Он шёл вдоль пляжа, как будто бы одинокий, и было заметно, как топорщится его ус.
«Видно, спал».
А Можжи, не зная, что за ним наблюдают, шёл вдоль берега, пока не наткнулся на якорь. Тот стоял на одном месте уже много лет, зарывшись в песок, и бока его поржавели, а длинная цепь утонула в воде.
Никто из скробов не знал, с какого он корабля. Говорили, что его вообще притащили русалки, поэтому он изредка светится в темноте. И всё же якорь стал частью пляжа, как камни, песок и ракушки.
Всё ещё не догадываясь, что же задумал Можжи, Дуб приставил бинокль к глазам. Можжи вёл себя странно, даже учитывая все его ненормальные штучки: очистив цепь от водорослей, он стал аккуратно тянуть её, и тянуть, и тянуть, пока на берегу не возникла горка в три раза больше него.
— Фух! — выдохнул он.
А Дуб не подозревал, что цепь эта такая длинная.
Но ему предстояло удивиться опять: стоило Можжи справиться с цепью, как он покряхтел от натуги, куда-то приметился, а затем бросил её в небо — и замер, ожидая, что будет потом. И когда потом наступило, Дуб опустил бинокль просто от удивления: выкатилась луна. Она была месяцем, острым и тонким, и цепь обхватила один из её концов.
Можжи потрогал якорь: он крепко сидел в земле.
— Теперь ты не уплывёшь в тучи, — услышал Дуб голос Можжи. — Свети на небе, как положено, до утра!
И Можжи замер, постоял под луной мечтательно, словно какой-то поэт, а может, романтик, повдыхал запах моря, помочил ножки в воде, и только потом побрёл по пляжу обратно — должно быть, в норку.
Всё ещё топорщился его ус, хвост переворачивал мелкие камни.
«Шурх-шурх-шурх», — слышал Дуб, не придя до сих пор в себя...
Чудеса!

* * *

Поздно ночью, забравшись в кровать, всё ещё не веря своим глазам, Дуб громко сказал:
— Дочитался!
И не смог в эту ночь заснуть.

Георг

— Можжи!
— А?
— Зайди ко мне на минутку!
И Дуб снова исчез в норе.
— Смотри, — сказал он, когда Можжи послушался и пришёл.
— Куда?
— Вон туда же… Туда!
И тогда Можжи увидел большущего попугая, сидевшего в кресле-качалке. Оно было ему как раз, и попугай качался туда-сюда, как будто бы так и надо.
— Полундра! — поприветствовал он.
Можжи снял шляпу и поклонился.
— Кто это, Дуб? — спросил он растерянно, таращясь на птицу.
— Понятия не имею, — признался Дуб. — Только он залетел сегодня утром и решил, кажется, здесь остаться…
— Ого! — восхитился Можжи.
— Полундра! — выкрикнул опять попугай.
Скробы переглянулись. Не то чтобы они не любили гостей, но всё же предпочитали быть с ними знакомы. Хотя Можжи был в этом куда попроще — всё из-за чтения книг.
Поэтому он первым прокашлялся и сказал:
— Друг мой любезный!
— Георг, — важно представился попугай, — благородных кровей.
И протянул Можжи когтистую лапу. С волнением, но Можжи её пожал.
— Друг мой Георг! — продолжил вежливо он.
— Георг, — подтвердил попугай.
— Что привело тебя к нам, дивная птица?
— Полундра!
— Может, мы чем-то тебе полезны?
— Полундра!
— Какой ужас, всё утро это твердит! — схватился за уши Дуб.
Попугай продолжил смотреть на них пристально и качаться туда-сюда.
Можжи подвинулся к Дубу и прошептал:
— Видимо, не особо он что понимает.
— Ничегошеньки не понимает, — согласился Дуб.
— Значит, нам нужно самим узнать, откуда он прилетел.
Но как это сделать, скробы не имели понятия. Они, конечно, покормили попугая печеньем, рассказали ему о себе, попытались разговорить его хорошенько, но попугай всё твердил и твердил: «Полундра!» и «Георг — благородных кровей!».
За несколько часов скробы устали, словно трудились весь этот день.
— Можжи, — не вытерпел Дуб, когда кончились все запасы печенья, — может, я поживу пока у тебя?
И так бы, наверное, и случилось, если бы на горизонте не показался корабль. Он был чуть больше яхты, деревянный как в старину, и за рулём стоял капитан — бородатый и загорелый.
Стоило ему высадиться на берег, как скробы замахали ему с балкона:
— Эй!
— Эй!
— Это ваш попугай?
Так всё и решилось. Вместе с креслом-качалкой скробы вытащили попугая из норки, а затем спустили прямиком к морю. Он не сопротивлялся, а получал удовольствие: блестели его глаза.
— Полундра! — вскричал он и взлетел на плечо капитана.
— А мы всё думали, откуда он взялся, — задыхаясь, объяснил капитану Дуб. — Важная птица — этот Георг!
— Какой Георг? — не понял капитан, поправляя свой кипенно-белый китель, которым он, наверное, в тайне гордился.
— Этот Георг, — пояснил скромно Можжи, указывая на попугая.
Тогда капитан зычно расхохотался:
— Да какой же это Георг!
Попугай тут же вмешался:
— Георг, — повторил он, — благородных кровей…
— Это Жора — портовая курица!
Попугай сразу надулся, как шарик, встопорщил перья и отвернулся от капитана: видно, ему хотелось прыгнуть выше своей головы.
— Не знаю, чего ему не так, — поделился со скробами капитан. — На корабле — любимчик, имя вполне ничего… А он заучил себе: Георг да Георг! Ещё и сбегать удумал!
Можжи и Дуб потоптались на месте, не зная, что и сказать. Им стало понятно, отчего убегал Георг (но они уже отдали его капитану).
Как бы там ни было, они распрощались. Капитан сказал скробам спасибо, они разрешили Георгу иногда прилетать, и лишь напоследок Можжи всё же вмешался:
— Берегите его! — посоветовал он капитану. — И не называйте, пожалуйста, курицей.
— Курица — разве плохо? — удивился капитан искренне.
Можжи сделался ещё деликатнее и сказал:
— Совсем нет, если ты курица. Другое дело, если ты попугай. Попугаев лучше называть попугаями — тогда они не будут сбегать с корабля.
Капитан снова расхохотался, блеснула на солнце его борода.
Скробы не стали дожидаться, пока отплывёт его небольшой корабль. Они обернулись домой, пошли по тропинке в гору, немного обиженные на мир.
Им обоим казалось, что не надо было отдавать попугая.
— Может быть, он ещё прилетит, — сказал Можжи грустно.
— Какие странные люди! — взорвался Дуб.
И они поднимались, по очереди неся кресло, поднимались всё выше и выше — и думали о своём.

Чтение

Дуб проснулся от воя сирены.
— Кажется, это смерч.
Такое бывало, если от неба до моря протягивалась труба. Она вертелась, крутилась, ходила вдоль горизонта и порою сталкивалась с такой же трубой. Изредка у скробов сносило балконы: наверное, раз в десять лет и не чаще.
Дуб выпутался из одеяла и глянул в окно: действительно, от неба к воде уже протянулась тёмно-серая нитка. Море волновалось и билось о скалы.
— Всё-таки не очень хорошо скатываться, — проговорил Дуб, приглядываясь к балконам внизу. — Даже если это престижно.
После этого он решил сходить к Можжи, потому что пережидать смерч вместе было спокойнее, чем одному.
Взяв свой погнутый зонтик, термос и одеяло, он вышел из норки, пробежал по горе, едва не взлетая от ветра, а когда оказался у Можжи, то понял: его заждались.
— Проходи-проходи, — сказал Можжи, обвязанный фартуком, — самое время, чтобы испечь пирог.
— Вот это погодка для пирогов! — по привычке укорил Дуб, а потом спросил: — как думаешь, смоет деревню на этот раз?
Завыла вторая сирена, а значит, в бухте начался сильный шторм.
Можжи зашторил окно поплотнее, чтобы не пугаться двух смерчей, которые выросли и стали кружиться по морю, словно танцуя.
— Даже если смоет, то лишь немножко: их рынок да пару гостиниц, в которых сейчас никто не живёт.
— Значит, ярмарку нам не скоро видать!
— Не видать… Но давай всё же — о пироге!
Ветер свистел, волны бились, словно стучали в балконы скробов и просили открыть, а Можжи и Дуб катали тесто банками из-под варенья, взбивали крем, разогревали духовку и пили чай из термоса, что принёс с собой Дуб.
— Знаешь, ты сейчас всё испортишь, друг мой, — сказал Можжи, увидев, как у Дуба трясутся лапы от всех его треволнений. — Давай я доделаю сам, а ты почитаешь мне вслух.
— Я? — возмутился Дуб. — Почитаю? С ума сошёл, Можжи!
Но Можжи подсунул ему старую книгу.
— Ты же не забыл, как читать, правда? — уточнил он.
— Не забыл, но не буду!
Тут смерч подошёл к берегу и выдернул несколько кустов у скалы.
Дуб вцепился в книгу, как в спасательный круг, забрался под своё одеяло на кровати у Можжи, и чтобы не слушать, не видеть и не признавать — начал читать.
— Громче! — попросил его Можжи. — На кухне не очень слышно!
И Дуб зачитал громко, иногда переходя на крик, так, что исчезал ветер, стихали волны, пропадала сирена:
— Но в сильных горестях, как и при сильных бурях, пропасть лежит между двумя гребнями волн; Дантес ужаснулся позорной смерти и вдруг перешел от отчаяния к неутолимой жажде свободы и жизни…
И они просидели до самого вечера, читая Дюма, поедая пирог и специально говоря громче, чем было нужно — чтобы перекрикивать шторм.
После этого Дубу пришлось признаться, что чтение может спасти.
(И его).

Буль-буль-буль

Пришла весточка от Болотины. В ней значилось: «Собираюсь уйти на дно. Приходите прощаться!»
Дуб показал весточку Можжи — тот глубоко вздохнул.
— Друг мой, и мы ведь не можем помочь, — сказал он.
— Не можем, — подтвердил Дуб, не готовый шевелить лапой.
— Давай хотя бы принесём ей спасательный круг: вдруг Болотина задержится на какое-то время, прежде чем совсем утонуть?
Так и решили: Можжи сбегал в деревню к людям, чтобы купить спасательный круг, Дуб тем временем собрал корзину еды, и они отправились провожать Болотину, видимо, глубоко занырнувшую внутрь себя.
Действительно, когда скробы пришли, Болотина уже погрузилась настолько, что не могла говорить — только булькать.
— Привет, дорогая подружка! — поздоровался Можжи.
— Буль-буль-буль.
— Мы пришли тебя проводить.
Дуб тем временем кинул в болото круг и попал прямо на голову Болотине.
— Буль-буль-буль?
— Это чтобы тебе держаться, если не захочешь уйти на дно.
— По крайней мере, пока мы здесь, — уточнил Можжи, устраиваясь на пикник. — Ведь это неприлично — уходить внутрь прямо у нас на глазах!
И как обычно, скробы расселись, выпили чаю, рассказали Болотине о новостях, а Дуб даже осмелел — и сказал про Дюма. В глазах Болотины что-то мелькнуло (радость или, может быть, интерес), но быстро померкло.
— Буль-буль-буль, — слабо сказала она.
Скробы поняли, что здесь не поможет спасательный круг. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих: такая печальная правда.
Можжи и Дуб лишь могли наблюдать со стороны, как уходит на дно Болотина. Они оставили ей то, что долго хранится (шоколад, банку варенья, сгущёнку), положили это у кромки воды.
— Если что — выныривай перекусить, — посоветовал Дуб.
— Буль-буль.
— Мы будем приходить к тебе, даже если ты — глубоко.
— Буль-буль-буль...
Вот и пришло время прощаться: скробы его не очень любили. Они просто сняли свои шляпы, смотря на уходящую Болотину, будто на уходящий под воду корабль.
Напоследок Можжи успел выкрикнуть ей:
— Думай об этом не как о болоте, а как о море! В море всегда приятней тонуть!
— Буль-буль-буль! — в последний раз ответила Болотина и… сгинула.
— Теперь уже не увидим её до осени, — сказал Можжи.
Они отправились домой, а Дуб спросил его любопытно:
— Откуда ты знаешь, где приятней тонуть? Разве ты когда-то тонул?
— Нет, — ответил Можжи с улыбкой. — Но Болотине станет легче, если она подумает, что не одна.
Дуб поразмышлял немного, но всё же понял. Видимо, он стал умнее, потому что прочитал целую книгу (в тот день, когда у Можжи пекли пирог).
Он обернулся, посмотрел на болото и пожелал про себя:
«Хорошего!»
А ещё: «Возвращайся, Болотина, мы будем ждать!»
И ушёл следом за Можжи на гору, где уже начинало темнеть.

Предыдущая работа:

Том и Дом
comments powered by HyperComments